Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Вейис видел, что ткани эти взяты из магазина Гамзы. И хорошо сделали, что взяли! Молодцы, что ночью же решили разбудить портных и сапожников! Завтра все будут в нарядных рубашках и чустах! Назло богачам!
По базару ходили вооруженные патрули. При тусклом свете фонаря Вейису не удавалось разглядеть лица патрулирующих ткачей, но он чувствовал, что все они веселы, довольны.
Около трехстворчатых дверей магазина Гаджи Таги Вейис, к своему удивлению, не увидел часовых. Он заметил, как из узкой щелочки змейкой струился свет и насторожился. Вейис приставил ухо к дверям, прислушался: внутри шептались. Видно, сомнения Зейнала были не напрасны: Вейис узнал по голосу Аллахгулу. Тот помогал своему хозяину припрятать добро. «Ну и пусть богатства Гаджи Таги достанутся Аллахгулу! — подумал Вейис. — Всю жизнь батрачил, жил впроголодь! Пусть себе наслаждается богатством, живет хорошо и Советскую власть благодарит! Он ведь тоже из нищих! Да, но почему одному Аллахгулу должно достаться богатство Гаджи Таги? — вдруг возмутился Вейис. — Разве в нем нет и нашей доли? Почему Аллахгулу один должен проглотить народное добро?»
Он схватил булыжник и стал бешено колотить им по двери магазина.
Никто не отозвался. Тогда, решив взять испугом притаившихся в магазине людей, он громко приказал:
— Ребята, чего стоите? Накормите-ка этих сукиных сынов пулями.
Вейис сделал сопровождавшему его ткачу знак рукой — мол, сейчас мы их проведем — и снова обратился к людям в магазине:
— Ну, долго еще будете молчать? Смотрите, а то начнем стрелять, поздно будет!
Из магазина раздались два выстрела, пули прошибли деревянную дверь. Вейис отскочил в сторону и приказал стрелять. В магазин одна за другой полетели пули. Внутри застонали. Послышались проклятья. Это был голос Аллахгулу. И тут Вейис дал волю обуревавшей его ярости:
— Так тебе и надо, собачье отродье!
…Вейис обошел еще несколько магазинов на базаре и никак не мог успокоиться, ругал в душе Аллахгулу. Погруженный в свои думы, он не слышал ни журчанья родника, ни шепота листьев высокой столетней красавицы-чинары перед мечетью, не замечал розовеющего горизонта и трелей соловья из соседнего леса. Его не радовал рассвет, ведь еще до вчерашнего дня ему приходилось, зевая и дрожа от утренней прохлады, расставаться со сном, который был особенно сладок в эти часы, проклиная свою каторжную жизнь, надевать лохмотья и бежать на фабрику. Свою ненависть к Гамзе он переносил на ясную весеннюю зарю, ему казалось, что рассвет наступает лишь для того, чтобы отравить сон ткача и заставить его работать до изнеможения на ненавистных толстосумов.
Бесконечная, не приносящая удовлетворения работа на хозяев измотала нервы Вейиса. Сделала его злым, раздражительным. Вот уже свыше пяти лет как он, равнодушный ко всему на свете, даже дома, на себя, работал без охоты. А ведь в юности Вейиса так трогала народная песенка:
Влюбленный в розу соловей,
Напрасно ты грустишь о ней.
Покинув бренный мир, сгорели
В тоске по ней певцы-ашуги…
Они, как ты, все ночи пели
О розе, о своей подруге…
Влюбленный в розу соловей,
Грустишь напрасно ты о ней…
Он обогнул мечеть. Проходя мимо дома Наджми-муэллима, Вейис удивился, увидев калитку открытой, и, не желая встречаться с учителем, ускорил шаг, но было поздно: Наджми, словно поджидая Вейиса, вдруг появился у калитки.
— Что ты мутишь воду, Вейис?
— Муэллим, мы делаем революцию!
Наджми горько усмехнулся.
— Это не революция. Это грызня из-за падали. Разграбили магазины, арестовали людей, Чиниш ворвался в хлев Гамзы, уничтожил скотину, телят. Пойди сам полюбуйся, что вытворяют твои революционеры! Пойди, может, и тебе удастся отведать шашлык. Громят амбары, мешками уносят зерно, рис. И этот разбой ты называешь революцией?
Раздались звуки зурны.
— Да, это революция, муэллим!
Музыка придавала голосу Вейиса уверенность, да и как мог он сомневаться в том, что это революция? Ведь все его друзья — ткачи, батраки, бедняки — радовались и веселились.
Наступило утро тридцатого апреля. Лица чайгырагцев после бессонной ночи были усталыми, но глаза ликовали, смеялись. При виде взбудораженных, веселых людей, сновавших в лохмотьях по улицам и базарной площади, казалось, что дома у них полным-полно всякого добра, ярких дорогих нарядов. Мир в их глазах, озаренных светом весеннего утра, был чудесен. Теперь уже многие молодые рабочие были вооружены.
По распоряжению Вейиса Зейнал вызвал приставского писаря и с его помощью составил список, а рабочие, приложив палец против своих имен в списке, получили ружья, отобранные у хозяев. Некоторые не умели даже обращаться с ружьями, держали их в руках, словно это были дубинки.
Ткачи и не думали идти на работу. Набив карманы орехами, кишмишем, они, прогуливаясь по улицам, направлялись в сторону базара, откуда доносились звуки зурны.
К полудню вернулся из поездки Азиз-киши, которого Вейис немного побаивался. В доме Вейиса собрались передовые ткачи и батраки. По предложению Азиза-киши они избрали революционный комитет из пяти человек. В комитет вошли Азиз-киши, Вейис, Саттар-киши, Зейнал и красильщик Расул. Заспорили — кому быть председателем ревкома. По настоянию Зейнала избрали Вейиса, который, как ни старался, не мог скрыть своей радости. Заместителем единогласно был избран Азиз-киши.
— Вчера руководил я, — шутя обратился Вейис к своему заместителю, — а теперь поработай ты, а я посплю немного. Всю ночь глаз не смыкал.
— Это можно, — ответил Азиз. — Первым делом надо открыть фабрику, надо, чтобы люди начали работать.
— Работать? — удивился Вейис. — Ну, не-е-т, с нас довольно! Пусть люди отдохнут. Работа не волк, в лес не убежит…
— Не знаю, как вы, — вмешался в разговор Саттар-киши, — а я, если день не поработаю, тут же делаюсь больным.
— Я тоже, — добавил Азиз. — Два дня не работал и уже тоскую по станку. Работа, Вейис, — лучшее лекарство от всех недугов.
— Твоя правда! Но для нас работа давно перестала быть лекарством, ядом стала! Я посажу за станки всех бывших хозяев и прикажу: «А ну, сукины сыны, прислонитесь-ка своим жирным брюхом к станку и попрядите нить, пока сами не вытянетесь в ниточку!»
— Разве смогут они работать? Их руки ни к какому труду не приучены!
— Приучим, Азиз-киши, обязательно приучим! — сказал Вейис и, зевая, добавил: — Ради аллаха, отпустите меня. Смерть как спать хочется!
Но Вейису так и не удалось поспать.
Назлы дома не было. Она, как сказала мать, ушла на праздничное гулянье.
Вейис, собираясь уснуть, опустился на постланный на земляном полу старый палас, накрылся стеганым