Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Вон отсюда, сукин ты сын! — прикрикнул на него Вейис и захохотал.
VI
Прискакав в Гаякент, Гамза спешился и быстро вбежал в дом, где собирались в прошлый раз.
— Не беки вы, а неповоротливые верблюды! — не здороваясь и ни на кого не глядя, набросился он на собравшихся. — Язык у меня скоро отвалится! Сколько можно призывать к действию! К действию! Сидите и только глазами хлопаете!
Гамза прошелся по комнате, потом остановился и от досады стал покусывать концы усов.
— Чести у вас ни на грош! Самый распоследнейший подлец в Геокчае, и тот лучше нас с вами! Геокчайцы к чертовой матери разогнали большевистский съезд, даже дотронуться до своих земель не дали, а вы, как ишаки, развесив уши, терпеливо ждете. И дождетесь дня, когда у вас и жен отберут!
— Нам жен не жалко, они ведь не такие красавицы, как твоя!
После ареста кое-кого из местных купцов Гамза уже дважды побывал здесь, встречался с Шамхалбеком, Шахбеком, Абдуррахманом, Сарханбеком и другими именитыми богачами.
Во что бы то ни стало помешать укрепиться новой ненавистной власти — вот чем был одержим Гамза. Вся надежда теперь была на Грузию и Армению, где еще сохранились старые порядки. Гянджинские события окрылили его. Он был уверен, что дни большевиков сочтены, и решил приступить к активным действиям. Он думал связаться с геокчайскими контрреволюционерами, чтобы в решительную минуту так же, как они, сорвать съезд бедноты и здесь. В этом заключалась и цель его нынешнего приезда. Гамза остановился. Вытащив из кармана большой белый платок и вытерев выступивший на лбу и на шее пот, тихо добавил:
— Значит, никого из вас на съезд не избрали? На кого же теперь, кроме Шахбека и Хазрата, можно опереться? На Наджми? Тот уже переметнулся к ним. На Джамала эфенди? Мы еще не знаем, что он за птица. На моего племянника Кадыра?.. — Он с отвращением поморщился. — Пустомеля, болтун! Безвольный дурак. — Он хотел задеть и Сирата, но промолчал.
Здесь, в подвале Шамхалбека, можно говорить откровенно о чем угодно. На всякий случай на крыше стоял дозорный. Однако, несмотря на эти меры предосторожности, Гамза, вдруг спохватившись, умолк, зажег папиросу и жадно затянулся. На кушетке, закинув ногу за ногу, прислонясь к мутаке, расположился Шахбек и молча с иронией слушал Гамзу. Сделав знак рукой, пригласил его сесть рядом, на подушку.
— Счастливый ты человек, — сказал Гамза, садясь и глядя в его хитрые глаза, — завидую твоей беспечности, Шахбек.
Перед Гамзой, со стаканом чая в руках, вдруг вырос огромный, как гора, юноша — младший брат Шамхалбека. Гамза от неожиданности вздрогнул. Шахбек, посасывая чубук, сочувственно взглянул на Шамхалбека. Тот, видимо, тяжело переживал вчерашний арест своего среднего брата.
— Перестань убиваться! И почему не жена подает чай? Образованными стали? От горожан научились глупой привычке прятать жен?..
— Куда мне до тебя! — не остался в долгу Шамхалбек. — Будь и у меня четыре жены, я бы тоже не боялся выставлять их напоказ!
Шахбек закашлялся и подмигнул в сторону Гамзы…
— А от кого мне прятать жен? От Сирата, от тебя или Гамзы? Я только от мужчин оберегаю своих куропаток.
Гамза молчал, удивляясь тому, как это Шахбек решился отдать свои богатства батракам и сельскому ревкому? И еще шутит как ни в чем не бывало! Гамза заговорил о том, что не сегодня-завтра земля будет отдана батракам, конфискуют зерно и пошлют рабочим в Баку, а под видом помощи армянским селам отберут последнее у именитых лиц.
— В общем, — вздохнул Гамза, — попали мы в лапы Буленда Абдулла-оглы… Тебе, Шахбек, конечно, опасаться нечего, но и нам от тебя пользы никакой! — Гамза отпил несколько глотков чая, поставил стакан на блюдце и взволнованно продолжал: — А каков Наджми, а? Предал нас! Когда пришли к власти мусаватисты, все прикидывался, мол, не оратор я, не умею выступать, нет дара речи… а теперь разъезжает по деревням и без умолку болтает, как попугай… А в нескольких деревнях имел наглость заявить богачам: «Поступайте, как Шахбек, верните крестьянам добро, заработанное трудом их рук!» Стихи даже какие-то читал! И на письмо наше наплевал, оставил без ответа! Ах подлец! Ну, погоди!
— Наджми — настоящий мужчина! — многозначительно улыбнулся Шахбек. — Умница!
— И ты настоящий мужчина, — не сдержался Шамхалбек, — и он! В одну зурну дуете!
Шахбек выпрямился и, стряхнув пепел с чубука прямо на пол, заметил:
— Что ты так из кожи лезешь? С властью хочешь драться? И чего добились ваши вожди в Баку и Гяндже? На то она и власть, — сегодня богатства отберет, брата в тюрьму засадит, а завтра, глядишь, и за жену… того… Когда-то вы их угнетали, а теперь они вас. Вот оно как!
И речь, и поступки Шахбека были просты и естественны, хотя и несколько грубоваты, как весь его внешний вид. Он носил широкие шаровары, которые назывались «мусульманскими», черный архалук, а на ногах — простые, истоптанные чувяки.
— Помните, — продолжал Шахбек, — я не раз вам говорил: будьте честными, не забывайте про совесть. Все в мире изменчиво…
Шамхалбек поднялся:
— Бек, все это дело прошлое. Нам не удалось протащить своих людей. Но хоть ты на съезде прикуси язык, не болтай того, что говоришь здесь! А что до нас, то мы хотим послать человека в Гянджу и Тифлис.
— Нет! — решительно заявил Шахбек. — Молчать на съезде я не стану, выскажу все, что думаю!
— Да, — произнес Гамза, покусывая ус. — Раз учителем у нас Наджми, а беком — ты, мы не пропадем! Ах, какая дурацкая у нас нация. Никому довериться нельзя!
Шахбек захохотал и, направляясь к выходу, повторил слова Гамзы:
— Да, да, именно дурацкая! Ха-ха.
Гамза преградил ему дорогу.
— Смеешься? Да, конечно, мы слепы как кроты. До Грузии и Армении рукой подать, а мы сидим тут и болтаем как сороки. У нас не головы, а тыквы. Где наши рамишвили, где наши жордания, хатисовы?..[5] Где, я вас спрашиваю, вожди нашей нации?..
Шахбек вынул изо рта чубук и заговорил, отчеканивая каждое слово:
— Ты вот о вождях нации печешься! А кто они, твои вожди? Орешки, да притом гнилые!.. Мне, если угодно, и Советская власть не указка. Я даже Буленду об этом говорил! Кого мне бояться? Не напрасно я свою седую бороду отрастил… Многое перевидал на своем веку…
Шахбек набил чубук, зажег его, раза два затянулся и, все еще продолжая стоять у дверей, добавил:
— Пока Николай сидел на троне, я и в падишаха верил, и власть признавал.