В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Случилось так, что перекрестились пути коммуниста Кленова и отъявленного врага советской власти Марцева там, на далеком севере, где обоих их называли врагами народа.

«Скрипит снег. Под ногами он белый, чуть подальше — голубой, а вдали — уже темно-синий. Сверху сыплется и сыплется колючая, как мелко битое стекло, изморозь. Впереди маячит темно-синяя гряда гор. И необузданный в своих причудах мираж — волшебник здешних бескрайних ледяных просторов — повергает в холодное оцепенение путников бессмысленными видениями. Вытягивает мираж синие вершины сопок, строит из них холодные замки и, словно понимая, что путникам даже и мысленно не хочется посетить его замки, разрушает их и тут же строит новые. Холодно и сонно в оцепенелой душе. Рядом с Кленовым шагает Марцев. Сколько раз они уже здесь схватывались не на жизнь, а на смерть! Но сейчас, в эту застылую минуту ледяного безмолвия, Кленову кажется, что даже ненависть в нем окоченела и теперь не сможет он, как прежде, яростно отвечать на беснования Марцева».

И когда спор опять возникает, когда Марцев издевательски предлагает Кленову спеть «Интернационал», тот снова идет в сокрушительное наступление.

«— Да, да! — Спою! — наконец прорвалось у Кленова. И он пошел вздыбленным медведем на Марцева. Вместе с бессвязными яростными словами клубилось на морозе такое же яростное его дыхание».

А вот Кленов, вернувшись домой после многолетних испытаний, идет по родной Уссурийской тайге и пытается осмыслить, как ему жить дальше.

«Кленов погружает руку в родник, захватывает камень покрупнее, замахивается. Но тут же говорит себе: «Не торопись, ты же знаешь, у тебя это не просто камень, это сгусток той запекшейся крови, которой не один раз душа умывалась. Конечно, можно в слепой ярости швырнуть его куда попало. Швырнешь в беспамятстве и — как знать? — не ранишь ли своего же?»

Да, глубоко, далеко заводит Николай Шундик своих героев в думах о самом животрепещущем, даже кровоточащем, заводит порой, что называется, в непролазные дебри. Но звучат позывные «морзянки», иначе говоря, дает себя знать художническая совесть автора романа, его органическая ненависть к спекуляциям и благодушному скольжению по поверхности, и читатель выходит, казалось бы, из непролазных дебрей, чувствует, что романист не запутал его еще больше, а ответил на очень серьезные вопросы, утвердил его в самых лучших надеждах, оказался верным единомышленником в аналитическом, диалектическом взгляде на жизнь.

Ведет Николай Елисеевич и своих героев из повести «С красной строки» в поисках истины по сложным путям, не спрямляя эти пути по догматам вульгарных социологизаторов.

Любит Николай Шундик живописать Уссурийскую тайгу. Это видно и в романе «Родник у березы» и в повести «С красной строки». Родился он в таежной уссурийской деревушке в семье охотника, с детства знакомы ему запахи кедровых шишек, беличьих шкур, которые помогал отцу напяливать на правилки, меховых унтов, медвежьей желчи, в которой мать знала толк как в целебном лекарстве.

Отец Николая Шундика с огромным трудом отвоевывал метр за метром землю у тайги. «Полыхают костры, стелется над землею синий дым. Ночью он висит в воздухе красным заревом, а днем околдовывает пахаря синим миражем. Застелит землю так, что она кажется бескрайним чистым полем, без единого пенечка: берись, пахарь, за чапыги плуга, а еще лучше садись на трактор — паши. Но мираж обманчив. Еще много нужно пролить пота, чтобы освободить поле от его векового властителя — тайги. Потому люди и жгут костры и днем и ночью. Над деревней стоит густой запах таежной гари. Здесь и запах горелой травы, тлеющего кочкарника и горьковатая прель трухлявого, сырого валежника, который сначала не столько горит, сколько варится, и дегтярный дух березового корья».

У одних, как, допустим, Марцев, тайга вызывает лишь чувство подавленности, вражды. «Как тут все захламлено мертвыми деревьями. Один полусгнивший, обомшелый ствол наполовину утопал в земле; другой почти висел в воздухе, зацепившись обугленной верхушкой за ветви могучего дуба; третий ощеривался изломанным комлем куда-то в небо. Поверженные неведомой исполинской силой, местами обожженные, местами расщепленные и словно скрученные в веревку, они подавляли Марцева своими чудовищными размерами, хаотическим нагромождением. Особенно поразили его вывороченные вместе с землей корни гигантской лиственницы. Они вздымались так высоко, что, пожалуй, скрыли бы за собой трехэтажный дом. Бурая земля с пудовыми камнями, видно, годы и годы держалась на этих камнях, потому что местами уже обросла травой, а на самом верху даже успела вскормить несколько осинок».

А Кленов, вернувшись в родные края, тайгу воспринимает как родной дом. «Корней осторожно раскрутил гибкую плеть лимонника, опоясавшую спиралями ольху. И вспомнились ему далекие, сначала партизанские, потом охотничьи, походы. Бывало, идет, идет партизан или охотник, от усталости валится, но вот кинет в рот горсточку бледно-розовых ягод лимонника, разжует вместе с косточками, кривясь от сводящей скулы кислоты, и шагает дальше, чувствуя, что верно бы прибавилось у него сил. А вон гладкие, ровные стволики молодого маньчжурского ореха. Какие великолепные свистки и сопелки умел он мастерить из коры этого дерева!»

Шагает Кленов по тайге, словно по родному дому, пытается передразнивать птиц, как это делал очень искусно в молодости. Не все получается у него сейчас. И в драматическом чувстве неизреченности этого человека, в чем-то на время разучившегося разговаривать с птицами, мы улавливаем все ту же нервную напряженную ноту «морзянки», если иметь в виду уже не героя романа, а его автора.

О романе «В стране синеокой» критик Евгений Осетров писал: «Николай Шундик пристально всматривается в события, происходившие на рязанской земле. Серьезно и обстоятельно исследует он жизнь. Писатель не злоречит по поводу недостатков, а пытается понять и объяснить их происхождение. Он внимательно прослеживает судьбы своих героев, сложное переплетение жизненных дорог, сплетения противоречий»[1].

Писатель не злоречит. Исследует сложные сплетения противоречий. Кажется, именно это я хотел выразить, рассуждая о романе «Родник у березы». В обоих этих произведениях Николай Шундик остро полемичен. Герой романа «В стране синеокой» Евгений Браташ высказывает мысль, которую, конечно же, разделяет Николай Елисеевич: «Хочу, чтоб был роман во многом публицистичным, с зарядом полемики. Но не дай бог браниться, быть просто злым. Хочу убеждать, а не отчитывать, хочу обращать в свою веру. Убеждать упорно, терпеливо, с надеждой, что честные люди, даже если они очень заблуждаются, мою правоту поймут».

Что ж, мне только остается посоветовать