В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Григорий Коновалов.

В драматическую минуту иногда всплывает в памяти такая безмятежная картина, что просто диву даешься: странно, кажется, совсем не ко времени.

Евгению Браташу именно в такую нелегкую минуту вспомнилось весеннее половодье, моторная лодка, а в ней вот эти люди, которым стало так трудно восемь лет спустя. Да, с тех пор восемь раз приокскую пойму заливало половодье, много воды утекло...

А в тот предвечерний час действительно было все вокруг безмятежно в природе. И лодкой управлял с виду благодушный, безмятежный человек, один из секретарей обкома партии Аркадий Денисович Ганин.

Не мог в то время писатель Браташ прочесть, что было на душе у Ганина.

Уплывал вдаль город, погружаясь в воды разлива, только храмы Кремля да заводские трубы возвышались над водою. Ганин, казалось, ничего не видел, кроме этого бескрайнего разлива, верно бы меньше всего занимали его Соколов и Кравцова. Но это лишь казалось...

Соколов в ту пору был секретарем обкома партии по пропаганде, Кравцова возглавляла комсомолию области. Тогда шел тысяча девятьсот пятьдесят девятый год. Нынче шестьдесят седьмой. Соколов сейчас первый секретарь обкома, Ганин из партии исключен... Живет Аркадий Денисович в селе Мшары, в доме отца — знаменитого на всю область председателя колхоза.

Круто обошлась судьба за эти годы и с Кравцовой. Любила Соколова, а вышла замуж за Ганина; не мыслила жизнь без шумной своей комсомолии, а теперь преподает в местной школе русский язык и литературу.

Перед приездом Соколова во Мшары в доме Ганиных произошла, пожалуй, обычная история. Пришел домой Аркадий Денисович, как часто бывало, нетрезвый. Светлана вгляделась в мужа с отвращением, быстро вышла из дома, легла в саду с книгой. Аркадий Денисович с виноватой улыбкой хотел было уйти вслед за ней, но его крепко схватил за плечи отец, яростно повернул к себе. Потом свирепо замахнулся, будто хотел съездить по уху сыну, да тут же опустил руку, пошел во двор. Смахнув слезу, поспешила за отцом и мать.

— Ну и ладно, идите вы все от меня к дьяволу. А лучше я это сделаю сам. — Аркадий Денисович снял сандалеты, повалился на диван. — Отосплюсь и пойду. В бакенщики подамся.

И только было задремал, как на пороге появились гости. Да еще какие гости — Соколов и писатель Браташ! Надо же было чертям принести их в такую минуту.

Аркадий Денисович приподнялся.

— Не узнаешь? — спросил Соколов излишне бодро, потому что встреча, конечно, была далеко не из приятных — попробуй одолей неловкость.

Аркадий Денисович опустил босые ноги на пол, скривил в горькой гримасе лицо.

Был он очень похож на отца завидной статью, недюжинной силой, которая чувствовалась в волосатых руках, крутых плечах, только сейчас по-пьяному расслабленный, рыхлый.

— Мои там... в саду, — сказал он, махнув рукой на дверь.

Соколов повернулся, чтобы выйти из дома, и вдруг встретился глаза в глаза со Светланой. Как давно не заглядывал он в эти глаза так близко... Не поймешь, что в ее взгляде, похоже, недоумение. Его, пожалуй, недоумение это, и за негодование принять можно.

Вот так стояли они друг против друга и молчали. Ганин мучительно ждал, кто же из них заговорит первым. В его глазах злоба и горе выедали остатки хмельного безразличия, отчего становились они осмысленней, с той проясненной угрюмостью, в которой угадывалась неподдельная человеческая боль.

Светлана прошла в комнату, сдвинула один стул с места, второй, молча приглашая гостей присесть, кинула вскользь взгляд на Соколова, стараясь разглядеть перемены в его внешности. Кажется, пробиваются залысины. Правда, лоб от этого стал еще выше. Да, хорошо вылеплен лоб у человека...

Еще раз глянув на Соколова, Светлана зачем-то опять переставила стулья, стараясь одолеть замешательство. Домашний халат был слишком коротким, и ей хотелось немедленно переодеться, но хорошо ли это будет, и вообще, как найти меру хотя бы мало-мальски естественного поведения, а тут еще мучает неотступный взгляд мужа...

— Ну что же мы стоим? — наконец спросила Светлана не своим голосом, отчего потерялась еще больше. Добавила с решимостью обреченного: — Может, умоетесь с дороги, поужинаете?

Бог ты мой, что же она такое говорит? Конечно же Соколов не сможет так просто откликнуться на ее паническое гостеприимство. И она угадала. Было похоже, что Соколов что-то скрутил в себе немилосердно и сказал:

— Спасибо, я очень тороплюсь. Мне, собственно, Дениса Денисовича по неотложному делу.

И только сейчас Светлана поняла, чем кончились эти минуты невыносимого напряжения. Просто, как в взрыве, она в одно мгновение еще раз пережила свою катастрофу. С появлением Соколова в этом доме у нее возникла смутная надежда на какое-то избавление: неспроста появился он, что-то должно измениться в ее судьбе. И вот эту надежду у нее отнимают. Что ж, пусть будет так, она сама изменит свою судьбу. И немедленно!

Светлана встала.

— Я вас ненавижу, Соколов. — Повернулась к мужу: — И тебя ненавижу! — У двери натолкнулась на Дениса Денисовича.

— Ты куда это, словно торпеда? — спросил старик Ганин. — Э, да тут вон какие гости!

— Пропустите, Денис Денисович, — попросила Светлана. Дождалась, когда старик уступит дорогу, выбежала из дому.

Денис Ганин молча пожал руки гостям, спросил сконфуженно:

— Что это с ней?

— Очередная истерика, — сказал Аркадий Денисович, поглядывая мстительно на Соколова.

— При чем здесь истерика? — сказал Соколов, как бы только для самого себя. Посмотрел не в глаза, а на седые волосы старика Ганина. — Надо потолковать, Денис Денисович, пойдем в правление.

— Может, поужинаете с дороги?..

Анатолий Петрович на этот раз посмотрел прямо в глаза старика, виновато, с откровенным раскаянием: какой тут ужин.

— Мы не здесь, душно в доме, — пошел ему на выручку старик Ганин. — Шалаш у меня в ракитах. Напрямую тут метров сто. Огромный шалаш, что тебе дача. Даже электричество провел, оградой участок огородил. Поужинаем там. Иначе... кровная обида...

* * *

Шалаш действительно был сооружен на славу: просторный, с длинным столом посередине, у которого