На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— У них размолвка? Из-за женщины? — Анна Ильинична даже растерялась.

— Я бы и стерпел, — вздохнул Федор Петрович, хрустя стиснутыми пальцами, — но чтобы они свои дела сюда — ни-ни! Дойдет до райкома, главка — такой тарарам устроят, что хоть святых вон!

До Анны Ильиничны уже дошли слухи о том, что Антон Петрович когда-то ухаживал за женой Коробочкина, а теперь будто преследует ее, но она не верила этому, считала это вымыслом досужих кумушек. Не хотелось верить и теперь.

— Не ожидала, — словно в раздумье, проговорила она.

— Так вот и ошибаемся. Веришь человеку, а он тебе свинью норовит подсунуть.

— Может быть, ошибка?

— Нет уж, Анна Ильинична, сомнения отбросим. Мне это лучше других известно, да и сам Федор Алексеевич мне докладывал, а он человек прямой… Правду-матку всегда режет!.. Ну да черт с ними! Замнем дело, чтобы не мусорить вокруг техникума. Только вы поговорите с Антоном Петровичем, чтобы он спросил отца и выправил ему оценку. Чуете, как красиво тогда получится? В техникуме учатся отец с сыном и оба они отличники! Каково, а? Животрепещущий материал для корреспондента!.. А если еще и фотографию добавить, а?

Меньше всего Анна Ильинична думала о корреспонденции и фотографии. От беседы с Коробочкиным остался какой-то неприятный осадок. Кто прав: Коробочкин или преподаватели? Ну, этот вопрос решить можно. Нужно только успокоиться и подумать, а как быть с Некрасовыми? Не вызовешь же их к себе в кабинет, не скажешь: «Перестаньте ссориться из-за той…» Пошлость какая! И обиднее всего то, что так надеялась на них, верила.

Неизвестно, какое бы она приняла решение, если бы не увидела «врагов» мирно беседующими у окна в коридоре.

— Вас-то я и ищу, — сказала Анна Ильинична и замолчала.

— Не в открытом море. Найти проще всего, — ответил Петр Васильевич, поглаживая пальцем усы.

— У меня к вам, Антон Петрович, просьба.

— Все, что в моих силах.

— У Петра Васильевича единственная тройка по вашему предмету.

Антон Петрович приподнял брови и недоумевающе пожал плечами.

— Вы ли это, Анна Ильинична? Не ожидал, что и вы будете жертвой эпидемии. У вас даже выражения Коробочкина.

— Я не прошу вас поставить пятерку, а только спросить еще раз Петра Васильевича…

— Погоди, Анна Ильинична, — перебил Петр Васильевич. — Кто мог уполномочить, кроме меня, тебя на такое дело? Есть мое согласие? Или хошь не хошь, а лезь в отличники?.. Ежели говорить прямо, то зарвалась ты. Да и нельзя так ставить вопрос в присутствии ученика.

— Мы же взрослые, коммунисты…

— Тем более. Может, педагогика — или как там ее? — и позволяет, а на мой взгляд — не гоже. Ты нас обоих в неловкое положение поставила, а мне еще и задачку подсунула: может, другие-то преподаватели по вашему ходатайству мне в журнале пятерочки рисуют?

— Перестань, отец, — сказал Антон Петрович каким-то не привычно звонким, властным голосом. — Все оценки у тебя правильные.

Петр Васильевич все еще обиженно сопел, отвернувшись к окну, но усы его уже больше не щетинились, не грозили проткнуть собеседника.

— Кораблевождение пересдавать не буду. Не достоин пятерки, — глухо, но без злобы сказал он.

— Пока я тебе больше и не поставлю, — проговорил Антон Петрович.

Анна Ильинична, как наказанная девчонка, стояла около них и теребила поясок своей вязаной кофточки. Лицо ее горело, на глазах навернулись слезы.

— Я же говорила… не гожусь… — наконец дрожащим голосом сказала она.

Антон Петрович осторожно, нежно взял ее под локоть, повернул лицом к окну и прикрыл своей широкой спиной от любопытных взглядов учащихся. С другой стороны к ней вплотную придвинулся Петр Васильевич. Теперь ее, плачущую, могли видеть лишь случайные прохожие с улицы, что уже не так важно, и слезы закапали часто, часто. Анна Ильинична чувствовала себя хрупкой, слабой рядом с отцом и сыном Некрасовыми. Она была благодарна им за помощь, за грубоватое мужское внимание.

— Я не знала, что вы такие, — тихо проговорила она.

Петр Васильевич хмыкнул и буркнул:

— Нечего при народе нервы распускать.

Анна Ильинична вытерла глаза и пошла в свой кабинет. Отец и сын последовали за ней.

В кабинете почти ничего не изменилось. Те же два стола с газетами и журналами, шеренга стульев вдоль стены и два железных ящика-сейфа. Исчез приемник. Его Анна Ильинична вручила учащимся как премию за лучшую комнату. Но какие-то неуловимые взглядом приметы говорили о том, что кабинет перестал быть «присутственным местом». Такое впечатление создавали, возможно, газеты, лежавшие в беспорядке. Сразу было видно, что их читал не один человек, а многие. Может быть, рисунки учащегося, забытые на столе. Может быть, еще что-то, но это новое сразу чувствовалось.

Анна Ильинична села за стол и закрыла лицо ладонями.

— Нервы подтянуть надо, — снова буркнул Петр Васильевич. В его голосе слышалась ласка.

— Я уже успокоилась…

— Оно и видно… А на счет твоих слов о том, что ты не годишься — не к лицу они тебе. Коммунисты тебя избрали, доверие оказали, дела ждут, а не истерик.

— Раз я чувствую…

— Ничего ты не чувствуешь! — повысил голос Петр Васильевич. — Парторгом быть — не только членские взносы собирать! Небось жарковато временами приходится? То-то и оно. Народу много, и все люди разные, а с каждым из них поговорить надо, да не просто, но и разобраться, помочь.

— Петр Васильевич! Честное слово, вы говорите прописные истины!

— Знаю. Потому и говорю, что они прописные, а ты их забыла. Ухватилась за работу и тянешь. Много ли проработала, а уже сдаешь…

— А почему? — перебил Антон Петрович. — Не умеете вы руководить…

— Вот я и говорю, что не гожусь…

— Ерунда на постном масле, — Антон Петрович поморщился, словно у него неожиданно заболел зуб. — Умение придет, если желание научиться сочетается с настойчивостью. У вас есть то и другое, так зачем пустые и… я бы сказал, неумные фразы?

— В самый глаз попал? Я-то родился, что ли, капитаном? Сами небось все время твердите: настойчивей добивайтесь и добьетесь. Али только для нас эти красивые слова? В душе иначе думаете?