На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Скажете тоже! Работаю плохо, а врать не умею и двуличной не была, — обиделась Анна Ильинична и впервые за время разговора отняла ладони от пылающего лица, взглянув на старика.

— Вот так-то лучше! — усмехнулся Петр Васильевич. — Задело за живое?

И новый поток обвинений обрушился на Анну Ильиничну. Ей поставили в вину еще и отсутствие контроля за выполнением поручений, и ненужные споры с Коробочкиным и Волковым.

— Мой спор с Коробочкиным? Откуда вы узнали? Я ничего не говорила…

— Вот и плохо. Раз вопросы принципиальные, то почему их не вынести на партийное собрание или, в крайнем случае, на бюро?.. А то, что знаем о них — ничего мудреного нет. Техникум маленький. Учащиеся бывают в приемной у секретарши, слышат все и разносят дальше, — ответил Антон Петрович.

— Дела-то у тебя как? — вдруг спросил Петр Васильевич.

— Что — как?

— Дела, спрашиваю, семейные, как обстоят? Если бы моя Герасимовна начала так же, как ты, сутками пропадать, не обошлось бы без авральной проборки.

Анне Ильиничне невольно вспомнились последние недели. Вот усталая, она входит в комнату. Дети уже спят. Муж со стаканом остывшего чая сидит за столом и читает газету. Он не ругается, не спрашивает, где была, почему так поздно. До этого еще не дошло. Но по его нахмуренным бровям и тону, каким он говорит, что обед, ужин и чай разогреты, она понимает все. Анна Ильинична молча идет к столу, ест и сразу ложится спать, чтобы завтра утром, отправив ребят в садик, снова бежать в техникум. А вчера Анатолий не выдержал.

— Долго еще эта свистопляска будет продолжаться? — спросил он.

— Понимаешь, Толя, работы много…

— Понимаю. Пойми и ты, что ты не только парторг, но и мать, жена, просто человек. Не случайно правительство подняло вопрос о нормальном рабочем дне. А ты теперь даже в кино ходишь лишь потому, что в техникуме обсуждение этих картин будет.

— Не могу иначе…

— Работать не умеешь.

Сказал и замолчал на весь вечер. Так и разошлись утром на работу. А теперь вот и товарищи говорят о том же. Рассказать им про домашние дела или нет? Лучше, пожалуй, воздержаться. Получится, словно сочувствия ищу…

— Может быть, Анна Ильинична, мы кое-где и ошиблись — тоже ведь люди, — но в основном все правильно. Крепче руководите. Сама должность определяет ваши обязанности. Ор-га-ни-за-тор!.. Пошли, Петр Васильевич? За дверью уже кому-то не терпится. Который раз заглядывает, — сказал Антон Петрович.

Начались занятия второй смены, в коридорах пусто, тихо. Из-за дверей классов доносятся голоса преподавателей и учащихся. Вот слышно Катальскую:

— Если вы не уберете сейчас эту книгу, то я доложу директору…

— Пошли-ка, Антон, от греха подальше. Еще подумают, что под дверями подслушиваем, — пробурчал Петр Васильевич.

— Пошли. А куда?

— У тебя во второй смене есть уроки?

— Нет.

— Тогда забирай шинель, шапку и поехали домой. Не хмурь лба, не увертывайся! День субботний, можно и отдохнуть… Или щемит еще?

Щемит? Пожалуй, да. Прежней любви уже нет. Она рассыпалась, исчезла вместе с тем образом, который создало обманутое, воображение. Но какая-то боль осталась. Что-то заставляло временами грустить — «щемило сердце». Может быть, просто обида, жалость к себе оттого, что так ошибся, и мечты остались мечтами.

— Есть немного…

— Бывает, — подвел итог Петр Васильевич. — Жили рядом, встречались, а проморгал… Видались?

— Нет. Не к чему…

Снег поскрипывал под ногами, изредка похрустывал ледок, оставшийся от недавней оттепели. Отец с сыном шли и молчали. Только усевшись на скамью в вагоне электрички, Петр Васильевич не выдержал и вновь спросил деланно равнодушным голосом:

— Не виделись, говоришь?

— Нет.

В вагон ввалилась большая группа рабочих. Они дружной кучкой уселись около двери, и сразу стало шумно, весело.

— Я так ему и говорю: — Ты со мной, мальчик, не шути! Полагается по технике безопасности — вынь да положь! — кричал молодой парень в замасленном ватнике.

— Ни черта ты в книгах не понимаешь, если эта тебе не понравилась! — яростно наседал на своего соседа другой.

— Понимаешь? Наши открыли огонь, и их самолет скрылся в сторону моря!

— Не маленький! Раз скрылся, значит — того… — и выразительный жест руки.

Плавно, без рывка, поезд тронулся, и мимо темного окна замелькали огни. Много огней. Временами они исчезали за горой, и тогда непроглядная темень заливала все, но скоро они появлялись вновь и блестели золотой, искрящейся россыпью. Антон Петрович прижался лбом к холодному стеклу. Сколько вот таких же огней видел он за свою жизнь! Вот так же они внезапно появлялись и исчезали, так же светили во мраке ночи на Украине, в Прибалтике, в Казахстане. Изрядно попетляла по земле его военная тропа, многое повидал он, но именно эти, уральские огни и горы были ему дороже всего в те годы, именно они часто вспоминались в длинные фронтовые ночи.

— Вздремнул, что ли? Какой раз спрашиваю, а ты молчишь.

— Что? — встрепенулся Антон Петрович. — Задумался, понимаешь. Когда последний раз уезжал на фронт, то темно тут было.

— Н-д-а-а, было времечко…

Петр Васильевич вздохнул и откинулся на спинку сиденья.

— Дело житейское, — философски заметил он после продолжительного молчания. — А человек — существо загадочное… При коммунизме, может, иначе будет.

— Что иначе? — спросил сын. — Ты, папаня, брось эти штучки! Неужели при коммунизме любви настоящей не будет?

— От нее, конечно, никуда не денешься.

— И мальчишки между собой драться будут, и любовь будет! Полюблю я дивчину, и вдруг окажется, что у меня соперники есть. Что делать? Вынести вопрос на обсуждение общего собрания?.. Нет, я уж сам постараюсь разобраться!