Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
В поселке оставалась лишь рабочая молодежь.
Несколько лет назад некоторые из парней смастерили дудуки из камыша. Зурначи из соседнего села научили с грехом пополам играть на них. Однажды вечером, когда закрылись ворота фабрик, доморощенные музыканты решили похвастаться перед товарищами своим мастерством. Собравшись на зеленом лугу, они сыграли плясовую. Встречены были музыканты восторженно. Но, когда вечером следующего дня решили повторить свой «концерт», на них, исступленно крича, с палками в руках набросились почтенные люди поселка. «Позорить нас вздумали, сукины дети? Девушек с пути сбить захотели? Вот мы вас сейчас!» Дудуки были переломаны, а музыканты избиты.
Чимназ почему-то вспомнились горькие слова Вейиса, сказанные тогда о хозяевах: «Мало того, что мы ишачим на них, так они еще хотят душу нашу исковеркать! И поиграть не дают, дьяволы!»
Когда раздались выстрелы, Назлы вздрогнула, но, отбросив страх, успокоила замершую в удивлении мать:
— Чего ты испугалась? Это наши ребята стреляют!
И в тот же миг прямо перед домом Вейиса заиграла зурна, застучал барабан. Все выскочили на улицу. Люди в такт музыке хлопали в ладоши, кто-то пустился в пляс.
— А почему мы должны веселиться в темноте? — раздался чей-то бас.
Вскоре отовсюду стали появляться люди с факелами. В воздухе запахло гарью. Но зато стало светло, как днем. Улица была узкой, а желающих потанцевать становилось все больше и больше. Молодежь плясала без удержу. А люди все шли и шли. Иногда кто-нибудь из вновь прибывших ловил за руку танцующего и со словами: «Хватит! Дайте и нам поплясать» — выдворял из круга, чтобы занять его место.
Никому не было дела до того, какую песню и как играют музыканты — лишь бы длилось веселье. Барабан гремел, зурна надрывалась, ладоши хлопали. Разве этого недостаточно? Руки, одеревеневшие, огрубевшие руки, на которых мозоли от плетения всевозможных веревок, от завязывания узлов, перебирания тонких, как нервы, ниток, от рубки дров… Эти натруженные, рабочие руки от непривычки сбивались с такта, и, если бы не мелодичные звуки зурны и ритмичный бой барабана, вряд ли они смогли бы описывать круги в воздухе и поспевать за тяжелыми ногами, изображавшими нечто похожее на танец. Девушки танцевали поодаль от парней за поворотом улицы, куда не проникал свет факелов. Порядка у них было куда больше. Стояли женщины полукругом и танцевали под ритмичные удары женских башмачков о перевернутые медные кастрюли. В такт музыке они били в ладоши и пощелкивали пальцами.
В разгар танца невесть откуда появилась гармонистка Миная. Заметив ее, кто-то запел слова сочиненной о ней песни: «Почему, Миная, почему?..»
Чимназ, увидев, как Зейнал тянет Минаю за руку в свою сторону, а та упирается, не хочет идти, сама приблизилась к ним:
— Отпусти Минаю, Зейнал. Ты бы лучше принес сюда два-три факела! — И обратилась к гармонистке: — Сегодня, Миная, наш праздник. Ты раньше видела, чтобы в Чайгыраге играла настоящая музыка? Не видела? А раз так, то нечего тебе ломаться, играй!
Чимназ протянула руку и сняла с головы Минаи коричневую чадру. Та с большой гармонью в руках все еще стояла в нерешительности.
— Идем мы по базару и видим — Миная, — рассказывал Зейнал. — Привели в Чайгыраг, чтобы повеселить вас.
Он взял Минаю за руку и подвел к девушкам.
На Минае была длинная юбка, сшитая из яркого, цветастого ситца, которая считалась в годы минувшей войны последним криком моды и получила название «Гаджи, взгляни на меня». Очень шли к ее смуглому лицу и стройной фигуре и зеленая шелковая кофта, белая сетчатая шаль.
Тонкими длинными пальцами Миная пробежала по стертым клавишам старой гармони, и полилась народная мелодия, то грустная и печальная, то ласковая и радостная. Миная, понурив голову, играла, словно боялась, как бы сегодня, в эту радостную для всех ночь, не развалилась гармонь — неразлучная спутница, с которой она не расстается вот уже пятнадцать лет. Может, поэтому она так часто глядела на изъеденные годами меха и, казалось, говорила: «Не позорь, милая, не подведи!»
— Не робей, ай гыз! — подбадривал Вейис Минаю. — Развалится гармонь, новую купим.
И Миная гордо подняла голову. Шелковая сетчатая шаль сползла на плечи. Длинная, доходившая почти до земли юбка касалась бахромой колен сидевших полукругом на земле девушек. Сюда, чтобы полюбоваться на красавицу Минаю, подошли и парни.
«Как она играет! Проклятые богачи! Такую красавицу вынудили покинуть поселок!» — думал Вейис, глядя на Минаю.
Гармонистка играла вдохновенно, с душой.
«Подлый Тарыверди! — продолжал возмущаться Вейис. — Какой красавицы лишил меня этот щенок купца Гаджи Ахмеда!»
Пять лет назад Тарыверди похитил Минаю и неделю спустя выгнал из дому якобы за то, что она не сберегла свою девичью честь. А Вейис давно приглядывался к Минае. Гнусный поступок сына купца Гаджи Ахмеда Вейис воспринял как личное оскорбление. Он долго не мог прийти в себя, мучился, а Минае пришлось покинуть поселок и переселиться в соседнюю деревню. Он несколько раз порывался убить Тарыверди, так был ненавистен ему этот сытый, с наглым лицом купеческий сынок. Но убить, чтобы потом гнить самому в Сибири? Лишить семью — мать и сестру — кормильца? Нет, не мог Вейис пойти на этот шаг. Сама судьба отомстила Тарыверди: он вступил добровольцем в мусаватскую армию и где-то погиб. «Собаке — собачья смерть!» — подумал Вейис и тяжко вздохнул.
— Назлы, чего стоишь в стороне? Проходи в круг, станцуй! — крикнул Вейис сестре, но, заметив, что она пятится назад, протиснулся к ней и схватил за руку: — Не отпущу! Нет! Напрасно вырываешься!.. Для вас и привели Минаю сюда. Вот и танцуй!
Вейис потащил Назлы прямо в середину круга. Но ему не удалось увидеть, как танцует Назлы, ибо в это время к нему подошел Зейнал и, отозвав в сторону, показал головой на перекресток, куда доходил слабый свет факелов.
— А каким путем, по-твоему, пробралась сюда дочь Дурданэ-ханум? Разве мы не поставили стражу у ворот богачей?
— Откуда мне знать? — повел плечами Вейис. — Не одни у них ворота… Сумела проскочить.