Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Валерка прибавил на стол банку сельповских рыбных консервов в томатном соусе и вскрыл ее складнем, который всегда держал при себе.

Секлетинья принесла вилки, на ходу вытирая их полотенцем. Вилки были старинные, трехзубые с пожелтевшими костяными ручками.

Валерка разлил водку. Мортя тоже было подставил рюмку наравне с другими, но старик сурово глянул на него, и он не посмел, убрал руки на колени. Валерка не стал вмешиваться, хоть и пожалел Мортю: тому не только выпить хотелось — еще и не ужинал, наверно.

— Будем знакомы, Афанасий Прокопьевич, — Валерка потянулся с рюмкой к хозяину, потом к Нефеду. — Будем знакомы, Нефед Афанасьевич. Меня — Валерой звать. Нам еще долго в одном доме жить, вроде бы неудобно не знать друг друга.

— Живите, — разрешил хозяин. — Делить нечего: вы сами по себе, мы сами по себе. Табачищем только избу не провоняйте. Прежде этого совсем не знали. Сейчас, поди, свои сопляки втишка смолят. — Он покосился на Мортю — тот даже сжался под взглядом. — А прежде не было.

— А водку всегда пили?

— Пили и раньше, — признался старик. — Да только по праздникам, не от баловства, как нынче пошло. Теперь она везде: и в магазине, и в ларьке, где хочешь.

Нефед выпил и зажевал шаньгой. Она скрипела на зубах, как сухарь. В другой половине мерно жужжал сепаратор и шушукались женщины. Валерка будто невзначай покашивал туда глазами.

Скрипнула дверь, на порог ступила девочка лет двенадцати с полуведерком молока в руке.

— Здравствуйте, деда, здравствуйте, дядя Нефед, — пропищала она и просеменила в кухню.

— Сколько же тебе лет, парень? — спросил хозяин.

— Двадцать восемь. — Дубилин нарочно прибавил три года для солидности, только и это не помогло.

— Ишь ты, — усомнился старик. — Я думал ему вот ровня, — кивнул он на Мартемьяна. — Теперь посмотришь что в семнадцать, что в тридцать — рыло гладкое, ровно у девки колено.

— Бороду отрастить — ума не надо, — ответно съязвил Валерка. — В прошлом году сидели полгода в тайге, не брились — у всех поотрастали. У меня точно вот такая была, как у Нефеда Афанасьевича.

На кухне кто-то хихикнул и визгливо прыснула девочка. Относилось ли это к разговору за столом или женщины развеселились сами по себе, неизвестно, но Нефед все же для острастки насупился.

Валерка поддел огурец, но донести ко рту на неудобной вилке не сумел. Только и упасть на пол не дал — поймал на лету. Нефед молча проследил, как он сжонглировал.

Затевая выпивку, Валерка надеялся, что женщины тоже будут за столом и завяжется общий разговор. Что уж из этого получится, неизвестно, но хоть можно будет вволю насмотреться на Дашу. Да и она присмотрится к нему ближе, не станет чураться. Тогда и о встрече наедине легче будет условиться. И теперь он не знал, о чем разговаривать с бородачами.

— Скажите, Афанасий Прокопьевич, это у вас здесь сами придумали кукурузу вытаптывать? — спросил он.

— Своим умом дошли, — ухмыльнулся старик, разгадав Валеркину иронию.

Мортя все время не назойливо — не в глаза — пялился на хозяина и только, когда начинал говорить Валерка, повертывал к нему большое красное ухо.

— И давно так убираете?

— Второй год. Прежде не садили. До этого первый раз всю как есть убрали. Только сколько пшеницы да овса под снег легло, того не учли. Теперь учены.

— Зачем же сеять? — изумился Дубилин.

— Нас не спрашивали зачем.

— Совсем от нее никакой выгоды нет, что ли?

— Этого не скажу. Полезная трава. Кабы не подгоняли да не понукали, так и сама бы пошла. Семя она не дает, не вызревает. Только на силос и годится. А на силос у нас Ближние Выселки — старое назьмище, брошенная земля.

— Крапива и бурьян во какие вымахали! — Мортя ладонью выше своей головы показал, какая крапива на Ближних Выселках, и пугливо оглянулся: не прицыкнут ли на него Афанасий Прокопьевич или Нефед.

— Там и ямы под силос нарыли — рядом. Бабы с ребятишками управляются. — Старик не одернул Мортю.

— Кукуруза напоказ для начальства, которое из города приезжает. — Нефед произнес это, глядя Валерке в лицо, и таким тоном, будто именно его и хотел уязвить. — Приедет умник какой — ему в правлении план нарисованный подсунут, а после издали на поля поглядит.

Афанасий Прокопьевич с усмешкой посмотрел на сына, и Нефед примолк, занялся початой банкой консервов.

— Нынче кукурузу повалили, так причина на это есть: хлеб и овес убирать рук не хватает. Под кукурузу клин выделили на пробу. Посмотреть, много ли от нее толку. Людей туда отрывать в страду не расчет: всей-то ее там на три навильника.

Валерку несколько удивило, что суровый с виду старик на самом деле оказался словоохотлив. Хоть и не очень обрадовался гостям, а беседу поддерживает и, похоже, с увлечением.

— Придет время, должна с прибылью пойти кукуруза, солнца для нее у нас хватает, — заключил хозяин.

— А пока топчете?

— Топчем, — весело подхватил старик и потянулся к бутылке.

Мортю и на этот раз обошли. Он не утерпел, взял со стола черствую шаньгу.

— Председатель у нас, дай бог всем такого, — продолжал хозяин, переминая крепкими зубами ватрушку. — В других местах редко где год-два держится, а у нас пятнадцать лет — один. На войну не брали — с прошлой пахорукий, стрелять не может.

— Наш, семейский, — со значением сказал Нефед, и Мортя усердно кивнул, будто подтверждал: «семейский — в этом все дело».

— Свой, клиновский, — согласился хозяин. — Сколько ведь и у своих не у всякого умная голова на плечах. Дурак, тот перестарается — сам кверх тормашками полетит и деревню по миру пустит. Возьми вот Пришлово, как там бедствуют. Ни один председатель больше году не верховодил. Последний — в прошлом году сняли — такой беды наворотил, еще пять лет расхлебывать будут.

— А что он сделал?

— В Вонючей пади не было у вас работ? — спросил