Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев
— Отложим этот разговор. У Веры ужин стынет. Вы, наверно, проголодались с дороги. Веронька, накрывай, — Полова ушла в избу, оставила Ширявина с коллектором и рабочим.
— Чего тебе? — строго спросил начальник.
— Денег бы немного, — без всякой надежды промямлил рабочий.
— Завтра, — отрезал Ширявин, уходя в избу.
Даша подоила корову, та лениво переминалась на месте и сонно дышала в чистое корыто, позволяя теленку тыкаться в пустое вымя. Девушка с полным подойником поднялась в избу.
— Освободишься, приходи за ворота, — тихо проговорил Валерка, когда она поравнялась с ним.
Даша будто не расслышала, прошла мимо. Легкую поступь ее ног в мягких чирках можно было различить, только напрягая слух. Дразнящий запах не то луговых цветов, не то сена и парного молока проплыл через сени вслед за нею.
Валерке захотелось догнать ее.
Анатолий Кузьмич торопливо вышел в сени и сквозь очки растерянно посмотрел на коллектора.
— Сколько ему нужно? — спросил он.
— Что? — не понял Дубилин.
— Сколько он денег просил?
— Немного.
— Никто ничего толком не скажет, — проворчал Ширявин. — Верни.
Мартемьян не успел далеко уйти. Валерка позвал его.
— Сколько тебе? — спросил Ширявин.
— Хотя бы тридцать, — просиял Мортя, ощупывая взглядом тугой бумажник, — мамка велела чаю и соли завтра купить.
Начальник раскрыл бумажник — он оказался набит не деньгами, как ожидал Мартемьян, а документами. Все же Ширявин из бокового отделения выудил три десятки.
— В зарплату удержим.
— Большое вам спасибочки. А то прямо беда, — по-бабьему запричитал Мортя. — Во как выручили. Спасибочки.
— Хорошо, хорошо. — Ширявин достал блокнот сделать пометку против Мортиной фамилии.
— Мамка говорит: «Хоть по соседям беги, да кто займет». Очень она обрадуется, когда принесу. Большущее спасибочки.
Начальник досадливо замахал на него руками, отступая в раскрытую дверь, и поскорее захлопнул ее изнутри.
— Донял человека, — рассмеялся Валерка. — Так ведь совсем можешь отучить его от добрых дел. За что благодарить-то? — заработанные деньги.
Мартемьян спрятал бумажки в нагрудный карман.
— А начальник у нас добрый. Замордованный только.
— Добрый, — подтвердил Мортя.
— Ты вот что, тоже сделай доброе дело, зайди к хозяевам. Скажи Даше: буду ждать за воротами, — попросил Валерка.
— Чего за воротами ждать?
— Не чего, а ее — Дашу.
— А-а, — смекнул Мортя и послушно юркнул в дверь.
Валерка ждал его на крыльце. Вскоре Мартемьян вернулся.
— Говорит, пусть не ждет, себя, мол, пожалеет: ночью на дворе холодно — закоченеет. Еще, говорит, скажи: «Не пойду с кем не знамо. Хочет, так пускай через родителей да через старшего брата знакомится».
— Так и сказала? Ты, наверно, при всех громко спросил?
— Вот еще, — обиделся Мортя. — А то сам не понимаю. На кухне тихонько спытал, никто не слышал. И она шепотом говорила.
— А это — идея, — вслух подумал Валерка. — Ты вот что ответь: как тут принято, если завалиться к хозяевам со своей выпивкой, посидеть, потолковать — не обидятся?
— Какой же дурак обидится, если со своей, — ухмыльнулся Мартемьян.
— Отлично! Дуем в магазин, пока не закрыли. Купим пару бутылок и нагрянем в гости. Больно уж хочется потолковать с хозяином — умнейший, видать, старикан. Ты не против? Дома тебя не потеряют?
— Маленький, что ли?
* * *Мортя оказался смелым только до порога.
— Здравствуйте, — сказал он, войдя в избу, и остановился в дверях.
Нефед сидя у окна, при позднем свете сучил дратву. Рядом прислоненный к стене стоял новый хомут, в его обшивку воткнуто шило. Пахло сыромятиной и парным молоком. В сумраке налево от двери виднелся бок русской печи и женская фигура, не видно было чья. Слышалось, как процеживали молоко.
— К ужину не опоздали? — спросил Дубилин, поняв, что из Морти ничего больше не выдавить — так и будет истуканом стоять на пороге.
Отворилась дверь, Секлетинья боком протиснулась мимо парней. Из горницы вышел хозяин и ввернул лампочку, которая свешивалась от матицы посредине избы так, что свет от нее попадал в обе половины — перегородка не доходила до потолка. Теперь, при свете, Валерка разглядел старуху: она сидела, прислонясь спиной к нетопленой печи. Перед ней прилаженное на краю скамьи торчало пряслице с клоком кудели.
— Проходите. С чем пришли? — справился хозяин.
Валерка за горлышко вытянул из карманов две поллитровки.
— Давайте знакомиться. Нам еще долго вместе жить.
Нефед, увидав бутылки, отложил дратву и вар.
— В гости, значит, — сказал старик. — Смел ты, как погляжу. Всыпать бы тебе, чтобы не повадно смолоду пить. Ну да поздно учить, и не моя забота. Садитесь к столу.
По всему полу были настелены самотканые лоскутные дорожки, приглушавшие шаги.
Старик и Нефед поместились по одну сторону, Валерка и Мартемьян — по другую. Мортя присел на самый краешек, хотя места на лавке хватило бы еще троим.
На стене позади стола висели образа. В полутьме их плохо было видно, можно разглядеть только самую большую икону. На ней изображен Саваоф со скорбным и усталым лицом человека, которому многое известно наперед. Тонкие кисти Саваофа воздеты кверху. На голове восьмиугольная тиара в два цвета: четыре угла красные, четыре промеж ними синие. Валерка подумал, что икона нарисована прямо на доске, но потом рассмотрел, что писана она масляной гладью на холсте, приклеенном к дереву — с одного краю полотно чуть отошло и надорвалось, а так бы и не догадаться, что краски положены на холст.
Секлетинья выставила граненые рюмки из толстого бутылочно-зеленого стекла и тарелку с домашними шаньгами из серой муки. Из подполья достала свежепросоленных огурцов, порезала и для чего-то сверху посыпала сахаром.
— Кушайте, пожалуйста, — сказала она.