ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
Можно много плакать потому, что тебя разоблачили, и почти не думать о том, кому причинил зло. А можно без слез сказать: ”Я сделал это. Это было зло. Я больше не хочу так жить”, – и эти сухие слова окажутся ближе к покаянию, чем красивое отчаяние. Богу нужны не правильно устроенные чувства, а настоящий человек, который перестал от Него прятаться.
.
– Батюшка, а что, если вокруг вообще никто не считает это злом? Человек говорит: ”Все так делали. Было разрешено. Начальство знало. Никто нас не осуждал”. А через годы совесть все равно возвращается. И ведь в Библии похожее происходит: один царь допускает то, чего раньше не позволяли, другой идет дальше, потом к этому привыкает весь народ. Получается, совесть одного человека действительно может повлиять на жизнь целого народа?
.
Зосима медленно кивнул.
– Человек очень любит прятаться в слове ”все”, но перед Богом он все равно остается человеком. То, что зло делали тысячи, может сделать первый шаг легче, уменьшить стыд и дать удобное оправдание. Но тысяча голосов не умеет превратить зло в добро. Писание потому и показывает человеческую историю изнутри, что большое начинается там с очень малого...
Сначала человек позволяет себе небольшое отступление: солгать, потому что правда неудобна; промолчать, потому что выгодно; назвать допустимым то, чего вчера стыдился. Потом это повторяется, и второй раз уже легче первого. Рядом смотрят другие: один думает, что раз начальнику можно, значит, можно и ему; второй молчит; третий придумывает красивое название тому, что раньше называли грехом. Проходит время, и то, что сначала требовало оправдания, уже не нуждается даже в оправдании.
Так поступок становится привычкой, а привычка многих постепенно становится порядком жизни. Посмотри на библейских царей: один допускает то, чего прежде стыдились, другой получает это уже почти как наследство и идет дальше, третий рождается внутри готового порядка и почти не спрашивает, откуда тот взялся. Народ привыкает, и дети начинают жизнь в мире, где вчерашнее падение взрослых уже называют нормой. Вот так личный грех входит в историю...
...Только не надо воображать какую-то отдельную ”совесть народа”, которая живет сама по себе. Народная жизнь складывается из множества очень обычных решений: что отец говорит сыну, что учитель называет честью, что начальник разрешает подчиненному, над чем смеются, чего стыдятся, что готовы терпеть ради выгоды и на что предпочитают закрыть глаза. Из этих малых вещей однажды складывается большое время. История часто начинается гораздо тише, чем заканчивается.
...Один человек говорит: ”От меня ничего не зависит”. Потом так говорят тысячи. Один молчит из страха, другой – из выгоды, третий – потому что ”все так живут”. Проходят годы, и люди спрашивают: ”Как же мы дошли до этого?” Не за один день дошли. Большому злу обычно долго готовят место маленькие отступления совести.
Но здесь надо особенно беречься от самоуверенности. Нельзя увидеть войну, плен, разрушение или другую беду и объявить: ”Вот за этот грех Бог наказал этих людей”. Нам не дано знать суд Божий настолько подробно. Когда Христу говорили о погибших, Он не позволял сделать простой вывод: если они пострадали, значит, были хуже остальных. И слепорожденного Он не позволил превратить в задачу ”кто согрешил?” Чужое страдание не дает нам права объявить страдающего виновным.
...При этом остается другая библейская правда: свобода имеет последствия. Человек может отвернуться от Божией правды, и Бог не уничтожит его свободу. Но потом нельзя потребовать, чтобы ложь не разрушала доверия, жестокость не рождала страха, предательство не разрушало единства, а презрение к человеческой жизни не делало новое насилие легче. Мы выбираем поступок, но далеко не всегда выбираем все его последствия...
Иногда эти последствия приходят через годы и достаются тем, кто первого выбора вообще не делал. Дети не виноваты в грехах отцов только потому, что родились позже, но им приходится жить среди того, что отцы оставили. Именно поэтому совесть – не маленькое частное дело человека. Мы говорим: ”Это моя жизнь”, однако, привыкший лгать приносит ложь домой, привыкший унижать слабого приносит это в семью, а тот, кто годами оправдывает жестокость высокой целью, однажды может стать жестоким там, где никакой высокой цели уже нет.
...Добро, впрочем, распространяется так же тихо. Один человек отказался солгать – и другой впервые увидел, что можно не лгать. Один не ударил слабого, хотя все ожидали этого. Один начальник не приказал того, что считал неправдой. Одна мать не передала сыну собственной ненависти. Иногда история меняется не там, где происходит что-то великое на глазах тысяч, а там, где человек остается наедине с совестью и решает не делать зло обычным.
.
– Но если зло уже стало большим, что может один человек? – тихо спросил Савватий.
.
– Может не передать его дальше, и это совсем не мало. Зло ведь тоже не родилось огромным: когда-то его кто-то впервые оправдал, потом другой повторил, третий привык. Значит, кто-то должен первым перестать передавать его дальше. Поэтому в Писании рядом с падением всегда остается возвращение: если бы прошлое навсегда решало судьбу человека или народа, Священное Писание было бы книгой одного приговора, а оно снова и снова зовет вернуться.
Возвращение не означает, что ничего не произошло. Разрушенное остается разрушенным, погибшего нельзя вернуть, предательство может оставить след на годы. Но последствие – еще не приговор. Божия милость не делает вчерашнее небывшим, зато не позволяет вчерашнему злу обязательно стать наследством завтрашнего дня...
Вот где личная совесть касается истории народа. Не только у царей, правителей и полководцев, а всякий раз, когда обычный человек решает, передаст ли дальше ложь, которой его научили, умножит ли ненависть, которую в нем вырастили, оправдает ли зло потому, что его сделал свой, и научит ли всему этому детей. История народа начинается не только на поле боя; иногда она начинается в человеческом сердце задолго до того, как кто-нибудь назовет происходящее историей.
.
– А что делать, когда человек, наконец, понял: ”Да, здесь виноват именно я”, – но уже поздно? Тот, перед кем нужно просить прощения, погиб. Нельзя вернуть отнятое, исправить сказанное, прожить тот день заново. Что тогда вообще значит покаяться?
.
Зосима посмотрел на лампаду.
– Покаяние не переписывает прошлое. Даже Божие прощение не делает бывшее небывшим. Если человек погиб, ты не вернешь