ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
Если можешь вернуть – верни, если можешь попросить прощения – попроси, если должен понести последствия – не убегай от них. А если вернуть уже некому, все равно остается жизнь. То, чего ты уже не можешь дать тому человеку, учись отдавать другим, только не как плату, будто добрыми делами можно купить у Бога забывчивость. Если однажды оставил человека и понял, что сделал, пусть теперь твои глаза лучше замечают одинокого; если лгал – учись жить правдой; если унижал слабого – защищай слабого. Не потому, что этим отменишь прошлое, а потому, что настоящее покаяние должно войти в жизнь.
...К Предтече приходили люди и спрашивали: ”Что нам делать?” Он не говорил им только сильнее сожалеть о прошлом. Он говорил так, чтобы покаяние стало поступком: имеешь две одежды – поделись; имеешь власть – не пользуйся ею во зло; берешь – не бери лишнего. Покаяние всегда спрашивает человека не только о том, что он сделал вчера, но и о том, кем он станет сегодня...
Если человек всю жизнь стоит лицом только к собственному греху, он опять занят главным образом собой. Даже раскаяние может стать способом бесконечно рассматривать себя: какой я страшный, как я мог, что я наделал. Настоящее покаяние однажды поворачивает человека от самого себя к Богу и к другому человеку. Оно не забывает прошлое, но перестает делать прошлое единственным местом жизни.
.
– А если человек говорит: ”Бог, может быть, меня простил, а я себя никогда не прощу”? Это ведь звучит почти честно, будто он не хочет слишком легко снять с себя ответственность.
.
– Порою очень суровые слова скрывают старую гордость. Христианину не поручено быть своим последним судьей. Слова ”я себя никогда не прощу” могут просто означать, что человеку еще больно, и тогда его не надо торопить. Но бывает другое: ”Даже если Бог простил, окончательный приговор все равно оставлю за собой”.
Подумай, что тогда выходит. Божия милость оказывается человеку недостаточной. Бог говорит одно, а человек отвечает: ”Нет, я лучше знаю, чего заслуживаю”. Покаяние не требует назвать грех пустяком, и прощение не превращает зло в добро. Петр не забыл ночь отречения, Павел не забыл, что гнал Церковь, но память перестала держать их вдали от Бога...
...Бывает, человеку кажется: если я перестану страдать, значит, перестану каяться. Тогда он начинает платить страданием за грех, будто долгое мучение однажды сможет уравновесить прошлое. Но грех страданием не оплачивается. Если человек признал сделанное, исправляет то, что еще можно исправить, принимает последствия и действительно отворачивается от зла, ему предстоит еще один труд – принять милость. Порою это труднее, чем признать вину.
Пока человек смотрит только на свой грех, он все еще может оставаться центром собственной жизни: ”какой я страшный человек, что я сделал, как я мог”. Милость заставляет поднять глаза и увидеть, что существует не только твой грех. Есть еще Бог. Отчаяние иногда говорит почти языком смирения: ”Мне нет прощения”, но если Господь зовет человека встать, смирение не в том, чтобы остаться лежать и ответить: ”Нет, Господи, я лучше знаю свое место”.
...Совесть не должна вечно возвращать человека к самой страшной минуте его жизни. Она ведет его к правде, правда – к покаянию, а покаяние должно привести не обратно к бесконечному рассматриванию собственной вины, а к Богу.
...Если бы совесть умела только обвинять, она была бы страшным даром. Но она напоминает человеку о правде именно затем, чтобы он перестал прятаться и смог, наконец, встать перед Богом таким, какой есть.
Тогда человек может сказать без оправдания и без ненависти к себе: ”Вот что сделал я. Вот где промолчал, испугался, выбрал себя, солгал другому и самому себе. Вот то, чего уже нельзя исправить. А вот то, чего я действительно никогда не мог изменить”. В такой молитве уже негде спрятаться, и потому она страшна; но именно поэтому она освобождает. Перед Богом человеку больше не нужно ни объявлять себя невиновным, ни назначать себе пожизненный приговор.
Совесть не является последним словом о человеке. Она не позволяет солгать о прошлом, но последнее слово остается за Богом, и потому человек может смотреть назад без двух одинаково опасных вещей – без самооправдания и без отчаяния. Свое нужно назвать своим, чужого не присваивать, возможное исправить, а то, чего уже не вернуть, не продолжать в сегодняшней жизни. И если зло пришло к тебе из прошлого, самым честным плодом покаяния иногда становится простое решение не передавать его дальше.
.
За окном совсем стемнело, и в стекле уже нельзя было различить монастырский двор: в нем остался только тихий огонь лампады и два темных отражения сидящих напротив друг друга людей. Савватий перекрестился и поднялся, но Зосима не стал больше ничего добавлять, словно дальнейшие слова только нарушили бы то, что должно было дозреть в молчании. Когда дверь за молодым иеромонахом закрылась, старец еще долго сидел на прежнем месте, а маленькое пламя едва заметно колебалось от движения воздуха и снова становилось ровным. За стенами монастыря лежала ночь, в которой нельзя было вернуть ни одного прошедшего дня и изменить ни одного уже сказанного слова. Но лампада продолжала гореть перед иконой, и ее света хватало ровно настолько, чтобы видеть ближайший шаг. Наверное, совесть и нужна человеку, прежде всего для этого: не чтобы снова войти в уже прожитую тьму, а чтобы не потерять дорогу из нее к Богу.
.
+
11. УТРАТА
.
”Блаженны плачущие, ибо они утешатся”
Мф. 5:4
.
Молодой иеромонах Савватий пришел к старому игумену Зосиме поздним вечером.
– Отче, я думаю о том, сколько потерь приносит война. Иногда человеку достаточно одной минуты, чтобы потерять почти все: дом, вещи, работу, привычную жизнь, людей, среди которых он жил. Еще вчера он знал, куда ему идти, где его ждут, кому он может открыть дверь, а сегодня у него ничего этого нет. Кто-то уезжает в другой город, кто-то – в другую страну, спасаясь от войны. Там уже не стреляют, но человек все равно не сразу понимает, как ему жить дальше. Как пережить такую утрату, когда потеряно не что-то одно, а будто разрушен весь мир, в котором ты был дома?
.
–