ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
Опасно не то, что священник знает службу наизусть. Опасно, если он перестал удивляться Тому, перед Кем стоит. Старые духовные люди боялись этого не меньше больших падений. Они знали: можно редко бывать возле святыни и благоговеть перед ней, а можно каждый день касаться святого и начать видеть в нeм привычную часть своей работы. Потому иногда полезно замедлиться там, где всe давно знакомо: не читать Евангелие только ради мысли к проповеди, а дать хотя бы одной строке обратиться лично к тебе; не думать перед Чашей только о порядке действий, а вспомнить, Кого держишь в руках.
...Я видел священников, которые служили сорок лет и перед Чашей становились тише, чем молодые. Не потому, что хуже знали чин, а потому, что руки привыкли, а сердце они старались не отдавать привычке. Иногда пастырю нужно перестать быть тем, кто ведeт молитву, и снова стать тем, кто молится: просто постоять в храме, не готовя проповедь, не думая о прихожанах, не ожидая, кто подойдeт после службы, и сказать Богу то, что сказал бы любой бедный человек, которому больше нечего принести, кроме самого себя.
.
– Иногда я завидую именно таким людям. Стоит какая-нибудь старушка в углу, тихо крестится, шепчет что-то своe. Ей не нужно объяснять Бога, давать ответы, быть спокойной за двоих. И вдруг мне хочется просто встать рядом.
.
– Так и встань, – сказал Зосима. – В этом нет ничего недостойного сана. Наоборот, если ты навсегда забыл, каково быть просто молящимся, тебе скоро будет трудно понимать тех, кого ты ведeшь. Тот, кто всe время стоит впереди, должен иногда вспоминать, что сам тоже стоит в одном народе Божием, а не над ним.
.
– Есть ещe одна вещь, которой я стыжусь больше усталости. Меня начали раздражать самые слабые. Не всегда, конечно, но иногда приходит человек, плачет долго, десятый раз говорит одно и то же, никак не решится сделать то, о чeм уже много раз говорили. Или старик, который медленно понимает и переспрашивает. Или тот, кому всe страшно. И внутри возникает почти злость: сколько можно? Потом становится страшно от самого себя. Почему именно чужая слабость начинает раздражать сильнее всего? И почему так хочется видеть результат: чтобы после разговора человеку стало лучше, после исповеди он изменился, после проповеди люди что-то поняли? Если ничего не меняется, появляется чувство, будто всe служение напрасно.
.
– Здесь несколько вещей сходятся в одну, – ответил Зосима. – Первая проста: человек устал. Не нужно объявлять всякое раздражение духовной катастрофой. Когда сил мало, терпение тоже становится короче. Но бывает раздражение, которое открывает не только усталость, а что-то глубже. Иногда нас особенно сердит в другом то, чего мы боимся увидеть в себе. Чужая беспомощность раздражает того, кто давно запретил себе быть беспомощным. Чужие слeзы тяжелее переносит тот, кто много лет не позволял плакать себе. Растерянный человек напоминает пастырю, как страшно самому однажды не знать, что делать.
...Ты говоришь: ”Почему он не может взять себя в руки?” А где-то глубже живeт другой вопрос: ”А если однажды и я не смогу?” Поэтому слабый человек иногда становится для пастыря зеркалом, и раздражается он уже не только на него. Очень важно это заметить, иначе священник начнeт наказывать людей за собственный страх и станет суров именно к тем, кто напоминает ему, что он сам конечен.
...Сердце черствеет не тогда, когда у него мало сил. Оно черствеет тогда, когда ему становится всe равно. Если тебе трудно слушать, но ты жалеешь, что трудно, – сердце ещe живо. Если раздражился и потом видишь свою неправду – тоже живо. Опаснее, когда человек превращается в ”очередного такого же” и уже не хочется знать, что с ним будет...
Желание видеть плод тоже естественно. Отец радуется, когда ребeнок растeт, учитель – когда ученик понял, священнику радостно видеть, как человек перестаeт пить, возвращается к семье, начинает молиться, мирится с тем, с кем годами не говорил. Беда начинается тогда, когда чужой плод становится доказательством твоей ценности: изменился – значит, я хороший пастырь; не изменился – значит, плохой; полный храм – значит, Бог благословляет; пустой – значит, служение не удалось. Тогда человек незаметно начинает выращивать не других, а собственное представление о себе.
Апостол сказал просто: один насадил, другой поливал, а возрастил Бог. Пастырю дано сеять и поливать, но рост ему не принадлежит. Ты можешь сказать человеку слово и никогда не увидеть, что оно сделало. Можешь молиться за него десять лет, а перемена начнeтся после разговора с кем-то другим. Можешь много сделать и не увидеть плода, а можешь почти ничего не успеть, но одна твоя фраза останется с человеком на всю жизнь. Нельзя измерять верность количеством людей, которых удалось исправить...
Только не превращай эту мысль в удобное оправдание. Если люди один за другим уходят от тебя ранеными, надо не говорить: ”Рост даeт Бог”, а спросить: не раню ли их я? Если слово не приносит плода, иногда причина действительно в том, что семя ещe лежит в земле, а иногда сеятель бросает камни вместо семени. Пастырю нужно уметь и трудиться без видимого результата, и проверять себя, когда результата нет. Смирение не говорит: ”От меня ничего не зависит”. Оно говорит: ”Я отвечаю за своe, а остальное не моe”.
...Особенно тяжело это после настоящей беды. Человек погиб, покончил с собой, разрушил семью, ушeл и больше не вернулся. Тогда прошлое начинает задавать священнику один вопрос: ”Что ты должен был сделать иначе?” От него нельзя отмахиваться. Может быть, действительно не заметил, слишком быстро успокоил себя, сказал не то или не приехал, когда мог. Если увидел свою вину, назови еe перед Богом и не оправдывайся.
...Но есть и другая опасность: присвоить себе всю судьбу другого. ”Если бы я был святее, внимательнее, умнее, он непременно остался бы жив, и сделал другой выбор”. Так говорит уже не покаяние. Покаяние говорит: ”Вот моя часть”. Гордость вины говорит: ”Всe зависело от меня”. Человек может поставить себя в центр мира не только успехом, но и собственной виной. Ты не Бог даже тогда, когда ошибся.
Одна тяжeлая ошибка может