ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
.
– Наверное, тут рядом и другое. Если человеку помогло твоe слово, он благодарит. После проповеди подходят, говорят: ”Батюшка, вы так сказали, будто про меня”, ”вы нам очень нужны”. Сначала просто радуешься, потом начинаешь ждать. А рядом другой священник: у него полный храм, молодeжь к нему идeт, говорит он лучше, люди его любят. И вдруг ловишь себя на сравнении. Ещe хуже, когда люди считают тебя мудрым и молитвенным, а ты сам знаешь, сколько в тебе пустого. Появляется страх потерять их мнение. А если никто не благодарит, наоборот, начинаешь обижаться: я столько отдаю, а они даже не замечают. И тогда уже не поймeшь, служишь ли Богу или собственному образу хорошего священника.
.
– Вот теперь ты подошeл к очень тонкому месту, – сказал Зосима. – Тщеславие грубого человека легко узнать: ему хочется почестей. У священника оно может стать гораздо благочестивее. Тебе хочется не просто похвалы, а быть человеком, через которого другим хорошо с Богом. Желание само по себе доброе, но если сердце незаметно присвоило себе это добро, похвала начинает питать уже не служение, а тебя самого.
...Похвала становится ядом не тогда, когда еe услышали, а когда без неe уже трудно служить. Прихожанин сказал тебе доброе слово – поблагодари его. Не надо изображать деревянное смирение: ”Нет-нет, я самый плохой”. Иногда такое смирение тоже ждeт, что его станут ещe сильнее убеждать в обратном. Прими благодарность просто, но не живи ею весь следующий день. Если сегодня никто не похвалил твою проповедь, а тебе от этого стало пусто, стоит спросить: кому я говорил вчера – людям о Христе или людям о себе через Христа?
...Ещe опаснее образ, который создают прихожане: ”Наш батюшка мудрый, молитвенный, он всe понимает и никогда не ошибается”. Сначала такие слова пугают, потом согревают, а потом появляется необходимость соответствовать. Священнику уже трудно сказать: ”Не знаю”, признать ошибку или попросить помощи, потому что он защищает не правду, а чужую картину самого себя. Чужое уважение становится опасным, когда человек начинает охранять не свою совесть, а свой образ. Лучше однажды разочаровать кого-то честным признанием собственной слабости, чем всю жизнь заставлять себя соответствовать человеку, которого никогда не существовало.
...Сравнение с другими пастырями из той же семьи. Один говорит ярко, другой умеет собирать молодeжь, третий строит, четвeртого любят старики, у пятого храм переполнен. И чужой дар начинает казаться доказательством твоей неудачи. Но сравнение превращает чужой дар в обвинение против тебя. Бог не спросит, почему ты не был другим священником; Он спросит, был ли ты верен в том, что было дано тебе. Один служит тысячам, другой всю жизнь знает по имени пятьдесят человек. Один пишет книги, другой двадцать лет приносит Причастие нескольким старикам, которых почти никто не замечает. Царство Божие плохо помещается в статистику...
Когда люди не благодарят, это тоже испытание. Пастырь незаметно начинает ждать платы: не денег, так признательности. ”Я вам столько дал, а вы хотя бы цените”. Но если любовь требует оплаты благодарностью, ей уже стало трудно оставаться любовью. Это не значит, что священник обязан позволять пользоваться собой: можно ограничить время, отказаться от несправедливого требования, не позволить человеку управлять тобой чувством вины. Но благодарность другого не должна становиться условием твоей верности. Благодарность – подарок, а подарок нельзя требовать.
.
– А если пропадает сама радость? Не на неделю. Бывает, месяцами не хочется того, чего когда-то ждал. Раньше Литургия была центром недели, люди были близки, хотелось служить. Потом остаeтся долг, верность, привычка, но радости почти нет. И тогда приходит страшная мысль: может быть, я вообще ошибся, когда стал священником? А потом ещe хуже: начинаешь пересматривать прошлое и видишь, что часть того, что называл ревностью о Боге, была гордостью; под видом твeрдости иногда была жестокость; защищал не Церковь, а себя. Как после этого верить собственному призванию?
.
– Не спеши соединять всe это в один приговор, – ответил Зосима. – Ушедшая радость, усталость, ошибка и потеря призвания – не одно и то же. Чувство радости не может всю жизнь быть одинаковым. Молодой человек любит и сам путь, и его новизну; в зрелости новизна уходит, а верность становится тише. Иногда то, что раньше было огнeм, превращается в ровный свет. Поэтому отсутствие прежнего восторга ещe ничего не доказывает...
Но если радость ушла надолго, не надо делать вид, что вопроса нет. Посмотри честно, чем стало служение: живой верностью, привычкой, страхом перемен, способом чувствовать себя нужным, местом, где ты прячешься от самого себя? Ответ может оказаться неприятным, но неприятная правда лучше благочестивой жизни в неправде. Только большие решения нельзя принимать в истощении: уставшему человеку всe кажется окончательным, и ночь убеждает его, что утра уже не будет. Иногда сначала надо выспаться, выговориться духовнику, исповедоваться, пожить немного без постоянной внутренней гонки – и только потом спрашивать себя о всей жизни.
Обратная крайность тоже возможна. Можно годами называть верностью то, что давно стало страхом. Не всякая мысль об уходе означает предательство, и не всякая решимость остаться означает верность. Здесь нельзя дать простую формулу. Такие вещи нужно долго нести перед Богом, не решая их в одиночку и не выбирая только то, где легче.
...Увидеть ошибки прошлого тоже не значит разрушить призвание. Иногда именно так оно взрослеет. Молодому человеку хочется думать, что духовный рост означает: с каждым годом я всe меньше ошибаюсь. Бывает и так, но есть рост глубже: человек всe меньше боится назвать ошибкой то, что раньше защищал. Молодость хочет быть правой. Зрелость хочет быть правдивой...
Если через десять лет увидел, что называл ревностью свою гордость, не объявляй ложью всe служение. Поблагодари Бога за то, что теперь видишь. Покайся там, где ранил. Попроси прощения, если можешь. Исправь то, что ещe возможно. Бог не требует безупречной биографии; Он требует правды и покаяния. Священник особенно легко попадает в плен прошлого образа самого себя: ”Я ведь всегда учил так – как теперь признать, что был неправ?” Но духовный человек не тот, кому уже нечего пересматривать. Он тот, кому истина дороже собственного постоянства.
.
После этого Савватий замолчал надолго. Зосима уже хотел