ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)

– Батюшка, есть вопрос, от которого мне почему-то страшнее всего. Если убрать на один день всe: службу, проповедь, исповедь, телефон, людей, которые ждут ответа, всe ощущение, что я кому-то нужен, – кто тогда остаeтся? Кто я перед Богом, если сегодня никому не нужен как священник?

.

Зосима посмотрел на него совсем иначе – не как наставник на ученика, а как старый человек на человека, который, наконец, дошел до самого болезненного места.

– Остаeтся тот, кого Христос позвал по имени раньше, чем люди начали называть его ”батюшкой”. Сан реален, и священство не роль, которую снимают вместе с облачением. Но человек не исчерпывается своим служением. Если священник знает только, что должен дать Богу и людям, но уже не знает, кем сам стоит перед Богом, служение начинает его пожирать.

...Ты не только тот, кто говорит о милости, но и тот, кому нужна милость; не только тот, кто принимает исповедь, но и сам кающийся; не только тот, кто благословляет, но и сам живущий благословением Божиим; не только тот, кто держит Чашу, но и тот, кто нуждается в том, что дано в Чаше. Ты не только пастырь. Ты сам овца Христова...

Вот почему священнику так нужна собственная исповедь. Чужая исповедь не кается вместо него. Наоборот, многолетний опыт может сделать самооправдание тоньше: ты уже знаешь все слова о человеческой душе и потому умеешь очень красиво объяснить себе собственный грех. Гордость назовeшь ответственностью, раздражение – усталостью, жажду власти – заботой, страх потерять влияние – ревностью о спасении человека. Чем больше человек знает о душе, тем больше у него слов, за которыми можно спрятаться от себя.

...Перед Богом пастырю порою полезно остаться без объяснений: ”Согрешил”. Перед исповедью сан не исчезает, но перестаeт быть укрытием. Священник должен уметь склонить голову, иначе тот, кто всю жизнь слушает чужое ”каюсь”, однажды забудет, как произносится это слово от первого лица.

Нужен и брат – не только духовник, перед которым исповедуешь грех, но человек, рядом с которым не обязан быть мудрым и сильным. Бойся однажды стать тем, кому звонят все, а самому некому позвонить. В таком одиночестве иногда видят подвиг, но часто это просто страх позволить другому увидеть твою немощь. Апостолы не были посланы как одинокие герои. Церковь вообще не состоит из людей, которым никто не нужен: один несeт другого, сегодня ты, завтра тебя. Позволить брату помочь – тоже смирение...

.

– А если именно молитва стала тяжeлой? Служить можешь, положенные молитвы читаешь, а лично перед Богом будто нечего сказать.

.

– Молитва бывает сухой и всe же настоящей. Не всякая сухость означает, что Бог удалился. Душа может быть уставшей, тело истощeнным, сердце переполненным чужой болью. Но у священника есть особенная опасность: много молиться по службе и почти перестать молиться самому. Он произносит ектении, читает тайные молитвы, поминает сотни имeн – и всe это настоящее, но в этих молитвах всe реже оказывается он сам...

Вот тогда нужно стать перед Богом без всякого служебного поручения: не за приход, не за больного, не за погибшего, а за себя. Сказать: ”Господи, я устал. Мне трудно верить. Я раздражeн. Мне стало пусто. Я боюсь”. В Евангелии мытарь не произнeс длинной речи. Он сказал правду и попросил милости. Иногда священнику после десятилетий богослужения приходится заново учиться такой бедной молитве – не красивой, а правдивой.

...И телу дай его меру. Не всe надо объяснять духовно. Человек, который месяцами плохо спит, постоянно ест на ходу, никогда не остаeтся в тишине и отвечает на телефон до глубокой ночи, иногда нуждается сначала не в новом духовном открытии, а в сне. Господь Сам говорил ученикам отойти в сторону и немного отдохнуть. Мы почему-то считаем подвигом делать то, чего Христос от Своих учеников не требовал.

Отдых не предательство служения. Бывает что человек отходит именно для того, чтобы вернуться способным любить. Но отдых тоже не спаситель: можно выспаться и остаться пустым, потому что тело истощается от труда, а сердце – ещe и от жизни без Бога.

.

– Где всe-таки брать силу? Если не в характере, не в долге, не в благодарности людей и даже не просто в отдыхе?

.

– А вот теперь мы вернулись к тому, с чего надо было начинать. Не брать еe из себя. Слова ”Без Меня не можете делать ничего” часто слышат как упрeк, а в них большое освобождение. Тебе не велено быть источником...

Священник не получает при рукоположении запас силы на сорок лет. Благодать не кладут в сундук. Нельзя однажды встретить Христа в молодости, а потом всю жизнь кормить других воспоминанием об этой встрече. Каждый день снова нужен Бог. Поэтому священнику самому нужна Церковь – не как место службы. Ему нужно Евангелие не только для проповеди, но чтобы Христос говорил с ним; исповедь – потому что он сам грешит; Евхаристия – потому что сам живeт Христом; молитва – не как обязанность сана, а как дыхание человека, который без Бога начинает задыхаться даже посреди церковных дел.

...Самая страшная опасность для священника не в том, что он устал. Страшнее привыкнуть жить возле Христа так, будто Сам Христос ему уже не нужен. Можно каждый день произносить Его имя, прикасаться к святыне, читать Евангелие, говорить людям о вере – и постепенно жить памятью о Боге вместо жизни с Богом.

Поэтому возвращаться надо не только после большого падения. Возвращаться надо каждый день. Иногда это будет радость, иногда покаяние, иногда знакомая строка Евангелия, которая вдруг впервые относится к тебе, иногда исповедь или разговор с братом. А порой не будет ничего, кроме нескольких минут тишины, в которых человек перестаeт быть полезным и снова становится просто нуждающимся в Боге.

.

Позднее Савватий вошeл в пустой храм. На улице ещe было темно. Телефон молчал, никто не ждал совета, не просил помянуть, не благодарил и не сердился. Он остановился недалеко от того места, где недавно видел старушку, которой немного завидовал. Она тогда просто стояла перед иконой и время от времени тихо говорила: ”Господи, помилуй”.

Теперь Савватий понял, чему именно завидовал. Не тому, что у неe меньше забот, а тому, что ей не нужно было ничего объяснять Богу. Он хотел начать привычное правило, но не смог. Постоял немного, перекрестился и сказал:

– Господи, прости меня. Я устал. Я не знаю, что со