Маруф-башмачник - Автор Неизвестен -- Древневосточная литература

ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ПАМЯТНИКИ НАРОДНОЙ СЛОВЕСНОСТИ

Одна из популярнейших книг мира — знаменитый свод сказок, рассказов и повестей, известный под названием «Тысяча и одна ночь», впитал в себя творения многих народов и многих поколений. В эту сокровищницу народной фантазии и мудрости наряду с главными ее творцами — арабами внесли свой вклад индусы и иранцы, греки, евреи, древние египтяне, вавилоняне и другие народы и племена древнего и средневекового Востока. В этом этническом разнообразии источников отразилась историческая реальность арабского халифата, культура которого создавалась не только арабами, но и покоренными ими, исламизированными и арабизированными народами и успешно абсорбировала как местные традиции, так и другие, мигрировавшие на Востоке духовные ценности.

В арабской народной литературе — особом роде словесности, отличном от авторской прозы, — устное творчество взаимодействовало с письменной традицией. На протяжении всего средневековья своеобразные концерты-чтения, на которых исполнялись произведения народной литературы: романы-эпопеи, сказки, рассказы, стихи-песни, — были излюбленным развлечением населявшего мусульманские города простонародья. В странах Арабского Востока традиция публичного исполнения народной литературы не прерывалась вплоть до XX века, о чем свидетельствуют воспоминания и путевые заметки многочисленных путешественников, ученых и дипломатов, многие годы проведших в различных провинциях Османской империи и побывавших на этих, в те времена еще очень популярных «чтениях-концертах». До самого недавнего времени в ярмарочные дни, во время мусульманских празднеств или в дни каких-либо других сборищ на городских рынках, в кофейнях или закусочных можно было увидеть профессиональных чтецов — мухаддисов или шаиров, выступавших со своим искусством перед людьми простого звания — ремесленниками, мелкими торговцами и другими не слишком образованными горожанами.

Выступления мухаддисов и шаиров не были сказительской импровизацией. Во время представления перед ними лежал текст, который они декламировали «с выражением». Поскольку сложившиеся в традицию народные вкусы требовали, чтобы текст изобиловал отрывками рифмованной прозы, а также стихами, которые по ходу повествования вкладывались в уста героев, исполнитель периодически прерывал чтение, дабы пропеть тот или иной стихотворный отрывок под аккомпанемент музыкальных инструментов, причем иногда функции певца и аккомпаниатора брали на себя специальные артисты. Таким образом, выступления мухаддиса и его помощников были не просто «художественным чтением», но целым музыкально-драматическим представлением, включавшим также элементы театра, что придавало их искусству своеобразный синкретический характер.

В отличие от сказителей, исполнителей фольклорных произведений, мухаддисы, опиравшиеся во время «чтений» на заранее подготовленный текст, способствовали созданию и развитию письменной традиции и вместе с тем активно перерабатывали произведения своих анонимных предшественников. Создавая свой репертуар, они либо записывали бытовавшие в среде горожан разнообразные истории, сказки и народные предания, либо пользовались письменными источниками (историческими хрониками, географическими сочинениями, описаниями путешествий, сборниками сказок и притч назидательного содержания и т. д.), трансформируя этот материал в соответствии со вкусами своих слушателей. Но чаще всего они создавали некий сплав, соединяя материалы письменных источников с фольклорными рассказами. Пройдя обработку в руках многих поколений сочинителей, переписчиков и мухаддисов, произведения народной литературы обрастали все новыми эпизодами и вместе с тем обретали бо́льшую целостность и стройность.

Так сложилась и «Тысяча и одна ночь» — огромный свод арабской народной литературы, время формирования которого исследователи датируют IX— XVII веками. В начале XVIII века французский ориенталист А. Галлан перевел текст «Тысячи и одной ночи» на французский язык, тем самым введя этот замечательный памятник арабской народной словесности в европейский культурный обиход. Перевод А. Галлана вызвал большой интерес — «Тысячу и одну ночь» начали переводить и изучать. В XIX веке «Тысяча и одна ночь» неоднократно переводилась на русский язык с европейских языков. Мы публикуем первый и единственный перевод с оригинала, сделанный М. А. Салье в 20‑х годах нашего века.

В результате исследования сюжетов и мотивов, исторических реалий, лексики и стиля «Тысячи и одной ночи» удалось проследить историю создания свода и выделить три основных его слоя — индо-иранский, багдадский и египетский, различающихся не только местом и временем создания, но соответственно сюжетами, манерой построения фабулы, а в известной мере и системой ценностей, в которых отразилось влияние тех или иных социальных и культурно-исторических особенностей и местных традиций словесного искусства. Разумеется, это деление условно, поскольку многие тексты создавались веками, мигрируя из одного региона в другой и обрастая новыми наслоениями. Подчас в одной и той же сказке соседствуют этнически, хронологически и типологически разнородные элементы: индийские и иранские истории арабизируются и исламизируются, багдадские новеллы «модернизируются» в позднейший египетский период и т. д.

Древнейшую основу «Тысячи и одной ночи» составляет перевод персидского сборника индо-иранских сказок «Хезар эфсане» («Тысяча сказок»). Текст этого перевода не сохранился, однако известно, что он был сделан в VIII веке, когда, после завоевания Ирана, арабо-мусульманская культура интенсивно впитывала иранские, а через них и индийские традиции. Мы не знаем, был ли арабский перевод полным или частичным, но, по-видимому, само обрамление «Тысячи и одной ночи» и некоторые входящие в свод волшебные сказки были заимствованы из «Хезар эфсане».

Композиция с обрамляющей новеллой, восходящая к индийскому фольклору и древнеиндийской литературе, получила название обрамленной повести. Весь свод «Тысячи и одной ночи» представляет собой такую гигантскую обрамленную повесть, начинающуюся рассказом о жестоком царе Шахрияре, обманутом женой и решившем казнить каждую новую жену после первой брачной ночи, и «целомудренной, чистой, благородной и богобоязненной» дочери везиря Шахразаде, начавшей рассказывать царю увлекательную историю, которую она к рассвету довела до самого интересного места, таким образом заставив его отложить казнь. Так продолжалось «тысячу и одну ночь» — истории (короткие, длинные, фантастические, героические, любовно-бытовые, назидательные) следовали одна за другой, и каждый раз Шахразаду «застигало утро», и она «прекращала дозволенные речи», чтобы возобновить их с наступлением следующей ночи. Завершается «Тысяча и одна ночь» рассказом о том, как царь помиловал родившую ему за это время троих сыновей Шахразаду и «раскаялся в убиении чужих дочерей». Вставки, прерывающие повествование, в нашем издании опущены.

Согласно свидетельству арабского библиографа X века Ибн ан‑Надима, багдадский литератор аль-Джахшияри (ум. в 942 г.) начал составлять по образцу, а отчасти и по материалам персидского сборника сказок свой собственный сборник, назвав его «Тысяча ночей», добавляя к иранским сказкам арабские и объединив их с рассказом о Шахразаде и Шахрияре. По словам Ибн ан‑Надима, он имел намерение включить в свой сборник «тысячу сказок арабов, персов и греков», но сумел собрать лишь четыреста восемьдесят. В XII— XIII веках в свод вошли новые сказки как азиатского, так и египетского происхождения, а название его заменилось на «Тысячу и одну ночь», по-видимому, как полагают исследователи, под влиянием тюркского идиома «бин бир» (тысяча один) — синонима