Маруф-башмачник - Автор Неизвестен -- Древневосточная литература

оказавшегося жертвой сильного соседа. Однажды случайно он подслушал на улице разговор двух мальчиков, из которых один оказался сыном Шимаса, и, поняв из разговора, сколь мудр сын убитого им везиря, приблизил его к себе и с его помощью спас государство, а жен, дававших ему дурные советы, приказал заточить в темницу. В это обрамление вставлено множество небольших назидательных притч, которые по тому или иному поводу рассказывают различные персонажи сказки. Каждая из этих несложных по содержанию и композиции притч, как это было принято в индийской дидактической литературе, завершается несложной моралью. Так, Шимас рассказывает историю о рыбаке, который, увидев в реке большую рыбу — символ житейских соблазнов, — поплыл за ней и поймал ее, но попал «в пучину водоворота», а когда стал молить о помощи, то услышал ответ: «О такой-то, как же ты покинул путь спасения и ввел себя в погибель? Что же помешало тебе выбросить то, что было у тебя в руке, и спасаться». «Я привел тебе, о царь, эту притчу, — завершает свой рассказ мудрый царский советник, — лишь для того, чтобы ты оставил эти ничтожные дела, которые отвлекают тебя от дел полезных, и подумал бы о том, что ты обязан делать, управляя подданными и поддерживая порядок в своем царстве...» Особый интерес представляют напоминающие зерцало «собеседования» Шимаса: с юным царевичем, в котором в популярной форме излагаются основные религиозно-философские проблемы, волновавшие средневековых мусульманских мыслителей и теологов (о сотворении мира, об истинном и ложном, о причине грехопадения, природе добра и зла и т. д.).

Сказка завершается сентенцией в духе идей исламских средневековых рационалистов-мутазилитов: когда царь пытается свалить вину за им содеянное на козни женщин, мудрый везирь останавливает его словами: «Знай, о царь, что вина не на одних женщинах, ибо они подобны хорошему товару... кто хочет и покупает — тому продают, а кто не покупает — того никто не заставляет купить, и вина на том, кто купил, в особенности если он знал о вреде этого товара... Аллах великий сотворил для нас возможность и дал нам желание и свободную волю, и если мы желаем, то делаем, а если не желаем, то не делаем». Таким образом в индийскую сказку арабский рассказчик вводит мотив свободы воли и ответственности человека за его поступки, что не вполне согласовывалось с доминирующими в «Тысяче и одной ночи» традиционными исламскими представлениями о предопределенности всех человеческих действий. Как основной, обрамляющий рассказ, так и вставные истории проникнуты — и это характерно для вошедших в «Тысячу и одну ночь» индийских сказок — духом назидания и дидактики, а индийское негативное отношение к «земным страстям» переплетается с этическими представлениями исламского рационализма.

Четкую разграничительную линию между первоначальной индийской основой «Тысячи и одной ночи», попавшей на арабскую почву посредством персидских переводов, и собственно персидским вкладом в собрание провести трудно. В некоторых сказках встречаются персидские имена, упоминаются персидские должностные лица, цари Сасанидской династии, иранские географические и топографические наименования (Шираз, Хорасан и т. д.) и разнообразные реалии персидской жизни. Вполне логично предположить, что позднейший арабский рассказчик, дабы быть более понятным слушателям, мог заменить индо-иранские имена и реалии на соответствующие им арабские, но менее вероятно, чтобы он, для придания повествованию занимательности и необычности, заменял знакомые всем арабские имена и названия на иранские или индийские. Поэтому есть все основания полагать, что наличествующие в рассказах индо-иранские элементы — реликты их древнейшей основы, позволяющие пролить свет на их первоначальное происхождение.

В отличие от индийских сказок, историческая почва которых в материале ощущается довольно слабо, в сказках иранского происхождения реалии доисламской действительности проступают более отчетливо. Однако почти во всех как индийских, так и иранских сказках заметную роль играют позднейшие чисто арабские элементы, что ощущается не только в исламской дидактике и арабских бытовых реалиях, но и в появлении специфически арабских художественных тем и мотивов.

Основу фабулы большинства иранских сказок составляет любовная коллизия, причем ее главной типологической особенностью служит мотив зарождения любовного чувства к незнакомой девушке либо по рассказу о ее замечательной красоте, либо по случайно увиденному героем ее изображению или изделию ее рук, либо, наконец, по слуху о необычности ее поведения. Так, Ардешир, сын царя Шираза в «Повести об Ардешире и Хайят ан-Нуфус» влюбляется в иракскую царевну, услыхав лишь молву о том, что она известна своей неприступностью и отвергает всех сватающихся к ней женихов. Этот мотив во всех его вариантах (возникновение любовного чувства при виде изображения возлюбленной, по описанию ее прелестей или простому упоминанию о них) постоянно встречается в древнеиндийской литературе, однако в сказках «Тысяча и одна ночь», восходящих к иранской традиции, он приобретает особенно важное значение и составляет исходную основу для развития всего повествования.

Герой-влюбленный иранских сказок — обычно юноша знатного происхождения, чаще всего царевич, а его возлюбленная — царевна. Случайно узнав о существовании красавицы и влюбившись, герой отправляется на ее поиски и в конце концов, преодолев бесчисленные трудности, счастливо соединяется с нею. Типичным примером сказки такого рода в нашем сборнике может послужить простая по фабуле и по композиции «Повесть об Ардешире и Хайят ан-Нуфус». Некоторое разнообразие в завязку и развязку повести вносит эпизод с фресками, на которых с дополнением картины убиения птицы-самца изображен сон Хайят ан-Нуфус, побудивший ее отвергать всех женихов, — мотив, возможно, навеянный многочисленными образцами настенной живописи, сохранявшимися в Иране с доисламских времен. К позднейшим, уже арабским вставкам относятся поэтическое состязание между влюбленными и забавный рассказ о проникновении Ардешира во дворец. Иранские и арабские мотивы так органически слились, что повесть воспринимается как единое произведение.

Гораздо сильнее работа компилятора ощущается в «Сказке о Бадр Басиме и Джаухаре», в которой иранского происхождения лишь завязка (герой загорается любовью к дочери подводного царя, случайно подслушав разговор о ее невиданной красоте). В этой части сказки фантастический элемент не играет существенной роли, сообщается лишь, что новорожденного царевича его дядя Салих носил на дно моря, предварительно «насурьмив его и прочитав над ним имена, начертанные на перстне царя Сулеймана». Отметим, что этот мотив путешествия землянина на дно морское неоднократно встречается в индийском «Океане сказаний» и блистательно обыгрывается в одном из шедевров позднего египетского слоя «Тысячи и одной ночи» — «Сказке об Абдаллахе земном и Абдаллахе морском», включенной в наш сборник.

Центральная часть сказки — причудливая фантасмагория, отдельные части которой слабо связаны между собой и с предшествующим повествованием, — посвящена описанию приключений ставшего правителем Ирана Бадр Басима, который отправляется, как и полагается в сказке, на поиски возлюбленной. Здесь древнеиндийские мотивы (например, превращение человека в животное или птицу) перемешаны с эпизодами более позднего происхождения