Маруф-башмачник - Автор Неизвестен -- Древневосточная литература

множества. Однако впоследствии число «тысяча один» стало восприниматься буквально, что потребовало включения в сборник все новых и новых, бытовавших в народной литературе материалов. Формирование сборника продолжалось вплоть до XV— XVI веков, когда в него вошли большие эпопеи типа народных романов, в которых нашли отражение войны арабов-мусульман против крестоносцев и Византии, а также рассказы дальневосточного происхождения, проникшие в страны ислама в период монгольского нашествия в XIII веке. Дошедшие до наших дней рукописные варианты «Тысячи и одной ночи» датируются XVI— XVII веками.

В «Тысяче и одной ночи» действуют различные исторические личности (халифы, эмиры, мусульманские юристы, поэты, музыканты и т. д.), но самую большую роль играет в ней халиф Харун ар-Рашид, реально правивший в Багдаде с 786 по 809 г. и превращенный народной фантазией в легенду, вовсе не соответствующую тому, что известно об историческом халифе из источников. Трудно сказать, почему именно этот халиф удостоился такого интереса со стороны народа. Скорее всего идеализация его образа была связана с теми ностальгическими чувствами, которые жители халифата времен гражданских войн, дворцовых переворотов, упадка престижа правящей династии, произвола иранских и тюркских военачальников (X— XI вв.) испытывали по отношению ко времени экономического и культурного расцвета, на которое пришлось его правление. Харун ар-Рашид фигурирует не только в багдадских сказках, где он часто главенствует, но и во многих египетских, где образ его более схематичен, а роль сводится к «устроению судеб» — соединению любящих («Рассказ об Абдаллахе ибн Фадиле», «Рассказ об Ибрахиме и Джамиле») или коррекции событий в нужном направлении («Рассказ об Ала ад-Дине Абу‑ш-Шамате»).

Современному читателю сказки «Тысячи и одной ночи» могут показаться примитивными, он не найдет в них психологических мотиваций поведения героев и убедительных причинно-следственных связей, соответствующих требованиям, которые он привык предъявлять произведениям художественной литературы. Однако к сказкам Шахразады, как и ко всякому произведению искусства, необходимо подходить исторически, учитывая психологию, характер художественного мышления и жизненный опыт его создателей и потребителей. Рассказчик и слушатель «Тысячи и одной ночи» в значительной мере верил и былям, и небылицам. В арабской средневековой прозе еще сохранялась презумпция достоверности, которая в авторской прозе оформлялась ссылками на источники, откуда та или иная история была почерпнута (некоторые сказки «Тысячи и одной ночи» также начинаются такой ссылкой). Поэтому еще не выработалось представление о необходимости убедительно мотивировать и логически обосновывать происходящее — такая потребность возникнет позднее, когда автор будет нести ответственность за психологическое и причинно-следственное правдоподобие сочиненных им характеров и ситуаций. Кроме того, необходимо учитывать структуру художественного сознания средневекового человека, привыкшего мыслить сложившимися устойчивыми стереотипами. Поэтому кочующие из текста в текст персонажи народной литературы (халифы и эмиры, иногда великодушные и щедрые, иногда злобные и мстительные, их советники — мудрые и благородные в индо-иранских сказках, коварные и корыстные в арабских, богатые купцы, бедные ремесленники, благонравные или, наоборот, коварные и развратные жены, находчивые и энергичные невольницы, страдающие, любящие, испорченные или добродетельные отпрыски в царских или купеческих семьях, маги-огнепоклонники, сводни, колдуньи и т. д.) — всегда скорее типы или амплуа, чем характеры, были ему хорошо знакомы. Слушая какую-либо новую сказку, средневековый горожанин как бы узнавал давно известных ему действующих лиц, заранее понимал, как им надлежит вести себя в том или ином случае и не испытывал потребности в убедительной мотивации их поступков. Это была особая знаковая система, веками складывавшийся особый мир, от авторов-компиляторов и рассказчиков требовались только изобретательность и мастерство в оперировании готовыми компонентами и в словесном оформлении материала.

В сознании средневекового горожанина здравый смысл соседствовал с верой в волшебные силы и в «вероятность невероятного». Представление о том, что человека на каждом шагу подстерегают непредсказуемые опасности и препятствия, соответствовало повседневному опыту жителей Ирака, мамлюкского Египта и других областей халифата, постоянно страдавших от произвола властей и от политической нестабильности. А вера в возможность счастливого поворота судьбы, благого случая, в котором реализовывалась, согласно мировоззрению средневекового мусульманина, милость всемогущего аллаха, помогала сносить бесправие, невзгоды и житейские трудности — поэтому удивительные события, рисуемые Шахразадой в ее сказках, обладали для него внутренней достоверностью.

В огромном общем «фонде», из которого черпали творцы народной литературы, накопилось множество разнообразных сказочных и новеллистических сюжетов и мотивов, создалась целая галерея стереотипных персонажей и выработались общепринятые композиционные и стилистические приемы. Язык и стиль «Тысячи и одной ночи» сложился под влиянием характерного для арабского средневековья культа красноречия. В вычурных сравнениях и красочных описаниях, которыми создатели «Тысячи и одной ночи» щедро украшали свои истории, сказались богатейшая фантазия и замечательное словесное искусство. Однако все эти однотипные, повторяющиеся из сказки в сказку описания, эпитеты, сравнения носили условный характер. Элементы конкретизации можно обнаружить лишь в бытовых сценах и деталях, выписанных под воздействием реальных жизненных впечатлений (в основном в египетском слое свода), но и они носят стереотипный характер. Однако интересно, что при всей условности и клишированности портретных характеристик в некоторых сказках (чаще всего иранского происхождения или сложившихся под иранским влиянием) они играют фабулообразующую роль, вселяя в сердца героев или героинь любовь и, таким образом, составляя основу завязки (например, в «Сказке о Бадр Басиме и Джаухаре» и в «Рассказе об Ибрахиме и Джамиле»).

Поскольку тексты «Тысячи и одной ночи» часто компилировались из готовых «блоков», при создании больших сказок особое значение приобретало мастерство композиции. С этой точки зрения творчество авторов арабских сказок можно было бы сравнить с трудом средневековых ремесленников, создающих ковер из сложной комбинации разнообразных и многокрасочных орнаментов и геометрических фигур. Сказки строятся по-разному: в одних (как во всем своде в целом) использована структура обрамленной повести, то есть повествование, в которое под тем или иным предлогом вводятся другие, имеющие самостоятельное значение рассказы, в других композиция естественно диктуется сюжетом (например, в «Сказке об Абдаллахе земном и Абдаллахе морском», в «Сказке об Абу Кире и Абу Сире» и в других), а в третьих — самый разнообразный материал нанизывается на некую, порой весьма условную, сюжетную нить (поиски возлюбленной, путешествия и прочее).

Включенная в наш сборник нравоучительная «Сказка о Джиллиаде и Шимасе» относится к древнейшему слою свода и в соответствии с индийской традицией строится как обрамленная повесть. Обрамлением в ней служит рассказ о царевиче Вирдхане, которого «ошеломила земная жизнь своими усладами и опутала своими узами» и который, отступив от заветов своего отца Джиллиада и пренебрегая советами благоразумного везиря Шимаса, увлекся женщинами и поддался их влиянию. Он перестал заботиться о делах своего царства и своих подданных и в конце концов по настоянию глупых и легкомысленных жен приказал казнить мудрых советчиков-везирей во главе с Шимасом, что привело к пагубным последствиям для его царства,