Незримый фронт - В. И. Савостьянов
Я рассказал о нашем плане восстания. Эрнст одобрил его, добавив одну важную деталь: устройство таранов и брешей в стенах лагеря для захвата брамы и вышек с тыла, а также для обороны вне лагеря.
Самым сложным был выбор дня восстания. Это больше всего волновало нас.
— Время и обстановка укажут, Александр, наиболее удобный момент, — говорил Эрнст. — Но вы безусловно правы, что в наших условиях успех может быть достигнут только при неожиданности выступления. И вы должны понимать, какую берете на себя ответственность, принимая руководство восстанием. Малейший просчет — и лагерь будет либо подожжен со всех сторон, либо артиллерия разнесет его в щепы.
Эрнст помолчал, подумал и радостно сказал:
— Немецкие коммунисты давно мечтали о таких соратниках, как русские. Теперь и в наших рядах кое-кто воспрянет духом.
Шнеллер долго расспрашивал о наших людях, тайно созданных военных подразделениях. Его особенно обрадовали «резервы» в рядах подпольщиков, недавно выявленные нашей разведкой. В «Нахрихтенцейгамте» (базе средств связи) был выведен из строя ковочный станок. Эту диверсию совершила бригада, состоявшая из немца, француза, датчанина и шести русских, «не зарегистрированных» ни в одном из подпольных звеньев.
Эрнст сообщил о замышленной нацистами новой вербовке советских военнопленных во власовскую армию («РОА») и немецких заключенных в вермахт. Гитлеровцы обещали простить; все «грехи» тем, кто наденет форму фашистского солдата. Было решено, что оба подпольных центра сделают все для срыва этой вербовки.
Перед тем как мы должны были расстаться, Эрнст спросил меня:
— Как, Александр, не подкачают ваши в самый последний момент?
В ответ я рассказал о случае, происшедшем в 41-м блоке. Туда поместили советского полковника, вторично попавшего в плен. Певый раз это произошло с ним в 1941 году. Немцы везли пленных морем, в закрытой барже. Английский миноносец, не предполагая, что в барже находятся люди, торпедировал ее. Многие погибли, но часть тонувших, в том числе и полковника, подобрали, доставили в Англию, а оттуда на родину, в СССР. В 1943 году этот же полковник снова попал в плен и за побег из полевого лагеря был отправлен в Заксенхаузен.
Узники 41-го блока прочитали в фашистской газетке статью о каком-то русском полковнике, перешедшем на сторону «великой Германии» и ставшем «патриотом свободной России без коммунистов». По облику, запечатленному на фотографии, он чем-то напоминал полковника, попавшего в 41-й блок. Заключенные заподозрили новичка в предательстве и избили до полусмерти. Если бы не вмешательство майора Пирогова и врача Степана Гуна, полковник не встал бы с пола. Когда же недоразумение разъяснилось, советские узники принялись выхаживать избитого и подкармливать из своих скудных пайков, а Степан Гун вылечил его.
Мы расстались с Эрнстом, условившись, что день восстания назначим согласованно. А пока определили только час выступления — ровно 12.00, когда эсэсовцы расходятся на обед по домам и столовым. Сигналом для его начала установили гудок сирены «Крафтфарцейгдепо» (ремонтно-транспортной базы), подтвержденный тремя очередями из автомата.
Год суровых испытаний
Наступил 1944 год. Жизнь в лагере шла своим чередом: короткий, тревожный сон, осточертевшие «Ауф!» («Встать!») и «Мютцен аб!» («Шапки долой!»), изнурительный труд, мучительные стоянки на поверках, скверная баланда и смерть, смерть кругом.
Приток советских заключенных резко уменьшился, а смертность не сокращалась, и мы чувствовали, как тают подготовленные боевые кадры подпольщиков. Наиболее нетерпеливые все настойчивее требовали самых активных действий, вплоть до восстания. Но Советская Армия была еще далеко, и нашей тройке стоило немалых усилий, чтобы сдержать боевой порыв отдельных товарищей.
Особое воздействие на заключенных оказывал рокот все чаще появлявшихся в небе советских, английских и американских боевых самолетов. Завидев их, даже еле передвигавшиеся, вконец обессиленные узники поднимали вверх трясущиеся руки и рискуя головой приветствовали грозных мстителей. Люди дрожали от возбуждения, читая долетавшую до лагеря листовку с призывом держаться и верить в будущее. На стене одного из бараков чья-то смелая рука начертала мелом по-русски и по-французски слова: «Надежда — сестра самообладания. Верь, надейся — и ты победишь!»
Мощную волну возмущения, а вместе с ней и новые боевые настроения принес внезапный налет союзной авиации на самолетостроительный завод «Хейнкель» 14 апреля. И хотя в результате его было убито триста узников и двести ранено, люди не обвиняли летчиков, бомбивших вражеский военный объект. Злоба клокотала против эсэсовцев, не подумавших о надежном укрытии для своих невольников.
Настроение подпольщиков несколько упало весной, когда над немецким подпольным центром нависла страшная угроза: в подвале 28-го блока, где сушилось белье, фашисты обнаружили тайную радиоустановку и пишущую машинку. Ими был захвачен на месте один из старожилов лагеря — немецкий политзаключенный Фриц Бюкер. Его зверски пытали, но он никого не выдал, ничего не сказали и другие арестованные из 28-го блока.
Кайндль, несомненно, и раньше догадывался, что в лагере действуют подпольные силы, теперь же в его руках оказалась улика. Из Берлина прибыла специальная комиссия гестапо. Заключенные, обслуживавшие квартиры эсэсовцев, сообщили, что гестаповец Брандт получил задание во что бы то ни стало разгромить нелегальные силы Сопротивления.
Начались массовые репрессии. Во всех бараках и командах появились шпионы. «Неблагонадежных» насильно присоединяли к группам обессиленных, и «черные транспорты» вывозили их в другие лагеря. Каждое воскресенье устраивались публичные порки. Из команд днем, а из бараков ночью исчезали те, кто пользовался среди заключенных наибольшим авторитетом.
В «Целленбау», на втором этаже над брамой и у пылающих печей крематория шли изуверские допросы. Но подпольщики стояли насмерть. Истекал месяц за месяцем, полгода шло следствие, но они не выдали никого, не раскрыли ни систему подпольных центров, ни тайных методов практической работы.
По просьбе немецкого центра наша тройка дала указание временно прекратить деятельность подпольных групп. Но связные приносили все новые данные о завозимом на военную базу вооружении, вести о том, что низовые подпольщики, несмотря на смертельную опасность, продолжают заготовлять холодное оружие для нападения на эсэсовцев, искусно маскируют кучи камней в «лесных» командах.
Когда стало известно, что на базу завезено до двух тысяч автоматов, Александр-летчик тяжко вздохнул:
— Эх, нам бы половину всего этого! От гестаповской комиссии осталось бы мокрое место!
— Всему свое время, — успокаивал его наш общий друг бригадир электриков, немецкий политзаключенный Карл Редемер. — В Нормандии открыли наконец второй фронт, и мы обязаны вытерпеть все, пока ситуация окончательно не изменится в нашу пользу.
В середине 1944 года в лагерь пригнали группу советских офицеров-политзаключенных. Среди них были генералы Дмитрий Михайлович Карбышев и Иван Михайлович Скугарев, которого я знал еще по учебе в Военной академии имени Фрунзе. Война