Незримый фронт - В. И. Савостьянов
Работая на строительстве и в цехах военной базы, подпольщики установили твердое правило: «Чем меньше и хуже ты сделал сегодня, тем лучше». Порча имущества и пассивная работа раздражали эсэсовцев, они страшно мстили заключенным, но это не останавливало смельчаков.
Однажды в команде «Лагеркеллер», занимавшейся рытьем котлованов под бензохранилища, из автомашины исчез радиоприемник. Подозрение пало на советских военнопленных из «Арбайтскригсгефангенлагеря». Старшего лейтенанта Бориса Дорохова и десятерых узников из его команды поставили к стенке и предложили на выбор — выдачу зачинщиков кражи или смерть. Но советские солдаты не выдали товарищей, хотя и знали их. Угроза расстрела оказалась только психологической пыткой, и люди, смело выстоявшие возле стенки, остались жить.
Чтобы сломить упорство советских и других заключенных, лагерное начальство применило излюбленный прием: оно стало назначать на должности форарбайтеров команд, строивших базу, своих верных псов — «зеленых» и «черных». Узники, работавшие в лесных командах, изнывали от тяжелых работ и зверских побоев. Станция уничтожения, ее газовые камеры, тир и печи крематория работали с полной нагрузкой.
К счастью, центральная шрайбштубе, несмотря на недавнюю высылку восемнадцати ее работников во Флоссенбург (они получили особые знаки «блаупункт», что означало «уничтожение на тяжелой работе»), оставалась в руках немецких политзаключенных. Ее курьер, молодой коммунист, в прошлом боец испанской интернациональной бригады, мой старый знакомый Францель неутомимо поддерживал связь между подпольщиками, и советские узники вместе с немцами, французами, чехами и поляками дали слово, что саботаж, несмотря ни на что, не прекратится.
Не знали устали подпольные агитаторы. Наш верный друг Миша и тройка активистов — лейтенант Иван Васильев, поляк Казимир Ясинский и француз Пьер писали на разный языках листовки, подкладывали их под подушки, оставляли в умывальнях. Среди заключенных росло озлобление, саботаж усиливался.
Гитлеровская Германия подвергалась в то время сильным бомбардировкам с востока и запада. Многие электростанции вышли из строя, и аппарат Геббельса стал обращаться к населению: «Экономьте электроэнергию, не превышайте лимита». На этот призыв электрики Иван Малышев и Василий Курдюков ответили по-своему. Они соорудили мощную электроплиту и замуровали ее в канале теплофикации. Тщательный обыск приехавшей из Берлина специальной комиссии ничего не дал: плиту не нашли, а производство останавливалось из-за недостатка энергии.
На ремонтно-снабженческой базе СС в паре с Александром Миленьким работал искусный оружейник Владимир Черевков — мастер по внутренней шлифовке огнестрельного оружия. Сдав заказ, он после приемки оружия на полигоне портил шлифовку, заменял новые пружины старыми. Такое оружие не могло долго служить гитлеровцам.
Смелым организатором замедленной работы проявил себя Виктор Комаров. Своими злыми шутками над эсэсовцами, не знавшими русского языка, он ободрял товарищей.
— Господин балда, — сказал он однажды эсэсовцу, — я работу выполнил хуже быть не может!
Надзиратель пожал плечами, а когда кругом рассмеялись, злобно поглядел на Виктора и потянулся рукой к кобуре.
Молодой чех, друг Виктора, поспешил на выручку:
— Господин фельдфебель, не стреляйте в него. Он кончил и хочет получить новую работу.
— О! Мит фергнюген![8] — ответил эсэсовец. Но в конце концов проделки Комарова эсэсовцам удалось разоблачить, и он был убит на месте.
В одном из цехов был искусно выведен из строя револьверный станок. Наладчик Владимир Ионов так тонко «отрегулировал» его, что эсэсовский мастер, принимавший станок после наладки, сам совершил крупную аварию, а Ионов отделался только пощечиной.
В подземельях только что построенных складов эсэсовцы обнаружили подкопы под фундаменты. Их сделали подпольщики, чтобы склады могли развалиться от взрывной волны в случае бомбежки лагерной зоны.
Эти и многие другие случаи саботажа и диверсий, естественно, вызывали ярость фашистов.
Однажды эсэсовцы устроили зверскую публичную казнь одного из немецких заключенных. Вынутый из петли, он был еще жив. Тогда «второй комендант» Хён пристрелил лежавшего на земле узника.
— О, это варварство! — выкрикнул кто-то на голландском языке.
Эсэсовцы бросились в сторону кричавшего, но виновного не нашли. Тогда все присутствовавшие на казни заключенные были оставлены в строю на два часа, а тех кто не в силах был стоять и, переступая, стучал колодками об асфальт, палачи выводили из строя и заставляли три часа приседать.
Эсэсовцы лютовали и запугивали заключенных. Одного из советских узников пристрелили на работах «за попытку к бегству» и для общего обозрения поставили распятым у брамы.
В один из осенних дней 1943 года около двухсот узников прогнали через палочный строй. Многие не дошли до «финиша». Ежедневно десятки заключенных замерзали на длинных вечерних поверках, особенно в «стоячей» команде между 14-м и 15-м блоками, где эсэсовец Бугдалле мазал черными крестами лбы и щеки заключенным и заставлял их, не шевелясь, долгими часами простаивать на дворе.
— Хотят, сволочи, запугать нас! — возмущался Иван Гарбузов.
— Ничего у них из этого не выйдет, — отвечал Вениамин Зарубин. — Люди только больше озлобляются.
Наступила зима 1943/44 года. Советской Армией были освобождены Мелитополь, Днепропетровск, Днепродзержинск, Киев и Житомир. За лето и осень 1943 года были смяты и уничтожены 144 «непобедимые» гитлеровские дивизии. Приближалась победа Советской Армии, а вместе с ней и наша свобода, если, конечно, гитлеровцы не поспешат истребить весь лагерь.
«Вооруженное восстание — вот в чем наше спасение», — все чаще и чаще говорили подпольщики советского центра.
Вначале мы располагали ничтожным запасом найденного в свалках и отремонтированного оружия. А достать в нужном количестве все, что требовалось для выступления, мы могли, только завладев лесными складами «Хауптцейгамта», «СС-Ваффенамта» и «Крафтфарцейгдепо».
Для захвата этих важных узлов военной базы нужны были обученные, сколоченные кадры.
Русский подпольный центр внимательно взвесил силы, на которые можно было опереться. По данным шрайбштубе, в то время в главном лагере насчитывалось до 22 000 узников: 5000 советских, 3000 немцев (из них не менее половины было уголовников и асоциальных элементов, на которых нечего было рассчитывать), 2500 французов, бельгийцев и итальянцев, 3000 чехов и словаков, 2000 норвежцев и датчан, 4000 поляков и 2500 узников из других стран.
Среди французов было немало по-боевому настроенных рабочих и бывших военных, а среди чехов — 1200 студентов из университетов Праги и Брно, которые ринулись бы в схватку по первому зову. Вместе с советскими и немецкими бойцами это была уже довольно внушительная сила.
Вскоре подсчет показал, что из числа советских заключенных, за вычетом обессиленных, 2500–3000 бойцов и офицеров в состоянии держать оружие в руках. Среди них были и пулеметчики, и танкисты, и артиллеристы, и связисты, и пехотинцы.
Черновой план восстания, составленный тройкой,