Незримый фронт - В. И. Савостьянов

заключался в том, чтобы, во-первых, нарушить внешнюю и внутреннюю связь лагеря, во-вторых, внезапно для эсэсовцев захватить склады оружия и боеприпасов, орудия и танки, находившиеся на складах и в ремонтных мастерских, в-третьих, напасть на опорные пункты эсэсовцев — комендатуру, военный городок, радиостанцию, центральную браму, внутрилагерную тюрьму и вышки охраны. Предполагалось также переодеть наших шоферов в эсэсовскую форму и на бронемашинах послать за помощью к линии фронта, в том случае, конечно, если Советская Армия будет поблизости.

Этот план был одобрен советскими офицерами, имевшими немалый боевой опыт — генерал-майором Ткаченко, майором Пироговым, старшим лейтенантом Дороховым и другими.

Мы начали готовиться к выполнению нашей самой заветной мечты. Заканчивалось повторение боевых уставов. Началось формирование боевых сотен в рабочих командах, работавших вблизи хранилищ оружия и стоянок транспорта.

К этому времени мы установили связь с французским подпольным центром. Его представлял у нас товарищ Жан из города Лилля.

Мы всегда могли рассчитывать на «барак малолетних», обитатели которого со всем пылом юности ненавидели фашизм. Громадное влияние на молодежь этого барака оказывали польские парни: Миша, Люциан Межвинский и Лютек, фамилию которого я не запомнил.

Связь с чешскими друзьями мы поддерживали через Яна Водичку, который заверил, что чешские патриоты ни в коем случае не останутся в стороне от общего дела. Как боевой чешский офицер нам был представлен надпоручик Коре Король, работавший электриком в одной из «лесных» команд. Я познакомился также с Антонином Запотоцким — вожаком красных чешских профсоюзов. Среди норвежских заключенных также находились люди, готовые выступить по первому сигналу. Вспоминаются голубоглазый горняк Ханс Нильсен из Тромзе, Коре Ларсен из Осло, журналист Иохансен и аптекарь из-под Осло Петер Хансен.

Ясно обозначившееся сплочение подполья порождало иногда в руководящей группе нашей организации опрометчивые предложения. Семен Акимович Ткаченко, в частности, настаивал на более открытых формах пропаганды. Он считал, что презрение к эсэсовцам должно не таиться в душе, а выливаться наружу: в этом он видел один из лучших методов дальнейшего сплочения заключенных.

Говоря о восстании, он считал, что численное превосходство повстанцев, вооруженных хотя бы камнями, в любое время обеспечит успех в бою с эсэсовцами, если действовать по принципу: смелость города берет. В случае успеха повстанцы, по его мнению, могли бы идти на соединение с узниками других концлагерей и вместе с ними пробиваться навстречу Советской Армии даже в том случае, если бы она находилась на расстоянии 300–400 километров.

Я считал это неправильным и доказывал, что любая подпольная работа может избежать провала только при такой конспирации, вскрыть которую было бы не под силу эсэсовцам даже при самой разветвленной и искусно замаскированной шпионской сети. Вся тройка русского подпольного центра считала также, что восстание может быть успешным лишь при условии захвата оружия, хранящегося нa эсэсовской базе, а начало выступления должно быть приурочено к моменту, когда советские войска приблизятся к Берлину.

Но С. А. Ткаченко оставался при своем мнении и мало заботился о конспирации. После вечерней поверки и в воскресные дни, когда узники имели несколько больше свободного времени, чем обычно, возле него зачастую толпились люди, среди которых могли оказаться и предатели.

«Давно мечтали о таких соратниках»

В октябре 1943 года Миша услышал по радио во время одного из тайных «сеансов» предупреждение глав трех союзных держав:

Эта декларация не произвела на гитлеровских головорезов никакого впечатления. Наоборот, шеф гестапо Кальтенбруннер отдал приказ о жестоком преследовании всех «подозрительных лиц» как в Германии, так и на оккупированной ею территории. И их хватали, казнили, бросали в концлагеря.

Лагерное радио, скрывая военные неудачи, бесстрастно вещало о временных передислокациях немецких войск, о готовящемся разгроме советских армий при помощи «новейшего секретного оружия».

В это время Эрнст Шнеллер, работавший среди подпольщиков кирпичного завода, заболел, и его перевели в лазарет центрального лагеря. Мой новый друг немецкий коммунист Карл Саломон, являвшийся писарем лазарета, помог мне снова встретиться с ним.

Заготовив для меня шонунг, Карл пригласил в свою каморку старосту того блока, где лежал Шнеллер, — Зеппеля Ауэльбаха.

^{Если бы не пришла Советская Армия, эта полосатая одежда стала бы их саваном.}

^{Обреченного заставляли подниматься по ступенькам, надевали на шею петлю и выбивали из-под ног подставку.}

^{Здесь фашистские молодчики упражнялись, стреляя в безоружных людей, едва державшихся на ногах от голода и истязаний.}

Посмотрев на меня, Зепп сказал:

— Тебя поместят в двухместную комнату. Разговаривать вполголоса. Твоя «болезнь» — сильные боли в желудке. Будут давать лекарства — не отказывайся, бери, но не глотай, а потихоньку выбрасывай. Через два дня тебя выпишут.

И вот мы вдвоем с Эрнстом Шнеллером. Я не удержался, расцеловал его. Вскоре к нам зашел и Миша-переводчик.

— Ну, как дела, Александр, рассказывайте, — сразу приступил к делу Эрнст.

Я рассказал о росте организации, об укреплении духа в наших рядах, о том, что многие нетерпеливые люди торопят с восстанием.

— Вы, наверное, знаете, — ответил Эрнст, — что Советская Армия только что форсировала Днепр и ведет бои на его правом берегу. Можно ли говорить о восстании в настоящее время? Конечно нет. Я понимаю, ненависть сильна, но мы еще прошлый раз уговорились, что успех выступления возможен лишь при подходе советских войск к лагерю на пятьдесят — сто километров. Надо терпеливо разъяснять, что окраины Берлина и Ораниенбурга буквально кишат войсками вермахта. Это же не шутка!

— Все это верно. Но терпение у людей подходит к концу. Как сдержать его?

— Надо готовить их к штурму, готовить основательно. Побольше работать среди французов, чехов, поляков. Все должны понять: страх никого не спасает от смерти. Нужен, конечно, и трезвый подход к делу: осторожность — мать