Матисс в Марокко. Путь света и цвета: две зимы, изменившие искусство - Джефф Келер
Из лидера авангардного движения Матисс быстро превратился в объект насмешек. Всего несколько лет назад он был предводителем самых смелых живописцев Парижа. Но к моменту отплытия в Марокко в среде авангардных художников его уже считали неактуальным. Он стал объектом публичных издевательств. Веселые последователи Пикассо, завсегдатаи кабаре Le Lapin Agile («Проворный кролик») на Монмартре, покрывали рисунками, направленными против Матисса, рекламные плакаты у писсуаров холмистого района Парижа. Они бросали резиновые дротики в портрет дочери Матисса, который тот подарил Пикассо. Окунув хвост осла в яркую краску, вызывающую ассоциации с фовизмом, они приложили его к холсту и отправили получившийся «шедевр» на Весенний салон, представив как истинно «дикое» искусство [11].
Подобные мелкие выходки задевали меньше, чем отношение критиков, подобных Андре Сальмону, которого Матисс хорошо знал: «Вкус Анри Матисса восхваляли не раз. Однако нельзя отрицать его второсортность. Он подобен вкусу модистки, любящей яркие цвета не меньше, чем шифон» [12]. Его картины считали декоративными, демонстрирующими женский подход к искусству, в сравнении с маскулинным и изобретательным подходом Пикассо. Этим отзывам вторила одна московская газета в репортаже о визите Матисса в Москву: «Но в конце концов Матисс, это cravatte – цветной галстук, как говорит о нем его противовес, кубист Пабло Пикассо. Он красив, но неглубок» [13].
Не все в мире искусства соглашались, что красота картин Матисса лишь поверхностная. Некоторые шли дальше, сомневаясь, присутствует ли она там вообще. «Матисс сделал первый шаг в неисследованную область уродливого» [14], – писал американский критик в 1910 году. В репортаже газете The New York Times после демонстрации нескольких работ художника на Арсенальной выставке в Соединенных Штатах в 1913 году говорилось: «В первую очередь стоит отметить, что его картины уродливы, лишены глубины и отвратительны нам своей человечностью» [15]. В Чикаго преподаватели и студенты факультета живописи (будущие художники!) устроили протест и разыграли суд над «Анри Волосатым Матрасом» у южного крыла Института искусств: «Вы обвиняетесь в убийстве искусства, поджоге рисунка, грабеже живописи, полном уничтожении цвета, преступном использовании линий, общеэстетическом заблуждении и упрямом извращении названий» [16]. Его признали виновным, и три копии картин Матисса были сожжены вместе с его чучелом.
Годами непрекращающаяся борьба с критикой утомила Матисса и повлияла на его уверенность в себе. На нескольких последних салонах он почти не подавал картин. Весной 1911 года на Салоне Независимых реакция на «Манильскую шаль» была такой суровой, что уязвленный Матисс снял картину через пять дней и повесил на ее место еще не просохшую «Мастерскую художника (Розовую мастерскую)».
На Осеннем салоне в 1911 году он выставил только два холста, названные Луи Воселем[3], не впечатленным работами, «набросками, сделанными за 15 минут» [17]. Близкий друг и коллега Матисса, художница Жоржетта Агютт, истолковала это ничтожное зрелище как признак неуверенности в себе. «Два твоих наброска, такие свежие и деликатные по тону, кажутся уступкой публике. В огромной зале они теряются, их хочется рассматривать в приватной обстановке. Но тут тебе стоит выставлять огромные прекрасные картины, притягивающие взгляды, навязчивые, способные заполнить собой всю комнату» [18], – тактично пишет художница. Она подразумевала две новые работы, висевшие в студии: «Семейный портрет» и «Голубое окно». «Боже, чего ты боишься? Ох, эти несчастные декораторы, в сравнении с твоими шедеврами их картины покажутся просто жалкими! – она умоляла его не идти на поводу у критиков и выставлять более смелые работы, например, недавно законченный «Интерьер с баклажанами», который ей довелось увидеть. – Пресса? Да какая разница, что они напишут, война в сто раз лучше, чем безразличие». В последней попытке поддержать Матисса она добавляла: «…ты должен осмелиться показать все».
К моменту отплытия Матисса в Танжер в 1912 году большая часть ярых поклонников более раннего периода публично ополчились против него, даже близкие друзья вроде Аполлинера и Сальмона. Гертруда и Лео Стайн, первые серьезные покровители, уже пять лет не покупали его картины. Осталась лишь небольшая группа приверженцев, среди них Агютт и ее муж Марсель Самба, Майкл и Сара Стайны и, самое главное, покровители из России: Сергей Щукин и Иван Морозов, скупившие большую часть его картин в последние годы.
Художнику требовалось немало мужества, чтобы продолжить работу в ситуации, когда почти никто не поддерживал его на творческом пути. «Матисс одинок» [19], – прямолинейно писал Андре Сальмон несколько месяцев спустя в своей книге, посвященной французской живописи. Не имея поддержки в виде собственного движения в искусстве, Матисс был вынужден переносить насмешки и унижения в одиночестве. В рецензии на грядущий Весенний салон Аполлинер напишет: «Влияние Матисса, кажется, почти полностью устранено, – вместе с тем он отмечал. – Влияние Пикассо является наиболее глубоким» [20].
* * *
Изначально Матиссы собирались отправиться на Сицилию. Однако внезапно они решили взять билеты в один конец до Танжера и покинуть Францию на неопределенный срок [21].
В чемодане Матисса лежали аккуратно упакованные кисти, краски, полотна, мастихины и все остальное, что может понадобиться ему в Марокко. Ему предстояло выполнить три заказа от двух покровителей из России, хотя не это было главной целью поездки.
Чтобы продолжить свой индивидуальный творческий путь и не попасть под чужое влияние, Матиссу необходимо было покинуть Париж. Внутренние конфликты достаточно отвлекали его от творчества, и он хотел избавиться хотя бы от внешних факторов, усиливающих неуверенность в себе. Он сознательно и буквально дистанцировался от доминировавшего в искусстве кубизма, захватившего парижский художественный мир. Вместе с тем он избежал влияния футуристов, первая групповая выставка которых прошла меньше чем через неделю после его отъезда в той же галерее, где раньше выставлялись его картины. В Танжере он мог размышлять о своем собственном творческом пути. Он искал новый стиль и возможности развивать собственное видение.
Он отчаянно нуждался в плодотворной работе. Для этого ему требовался хороший, стабильный свет. Альбер Марке, его одаренный товарищ со времен обучения в Школе изящных искусств, в прошлом также приверженец фовизма, работал в Танжере в прошлом году, в августе и сентябре. Уезжая с целой серией картин маслом, он советовал Матиссу съездить в этот далекий от Парижа, полный света город. К тому же гораздо более теплый. В Париже на тот момент наступили холода – накануне отъезда Матисс катался на