Создание человека - Кеннет Уокер

ведь обладание целью и чувством направления в жизни поистине благо, — в ходе своих терпеливых поисков истины. Я не могу этого сделать, поскольку ни в один момент своей жизни я никогда не отправлялся на поиски истины намеренно. На учение Гурджиева я наткнулся совершенно случайно. Поскольку лондонский пригород Стэмфорд-Хилл, где жили мои родители, когда я был ребенком, уже давно приходил в упадок в социальном и во многих других отношениях, они решили переехать на запад, в сторону Хэмпстеда. И вот случилось так, что одной из наших новых соседок в Хэмпстеде оказалась известная писательница эдвардианской эпохи по имени Энни С. Суон, с которой — как и с ее детьми — я очень сдружился. В ходе беседы с упомянутой дамой я случайно обмолвился, что наткнулся в газете на объявление о системе тренировки памяти под названием «система Пелмана». Поскольку через месяц или два мне предстояло отправиться в Кембридж и там мне нужно было сдать много экзаменов, я решил как можно скорее пройти курс этой системы тренировки памяти.

Это была первая случайность в цепи случайностей, и вскоре она соединилась со второй. Неподалеку от нас в Хэмпстеде жил также некий недавно возведенный в рыцарское достоинство сэр Уильям Робертсон Николл. Он был редактором еженедельника The British Weekly («Британский еженедельник») и к тому же другом Энни Суон, и в разговоре с ним Энни Суон случайно упомянула о моих планах укрепить память перед отъездом в Кембридж. Сэр Уильям был чрезвычайно впечатлен. «Какая замечательная предусмотрительность со стороны молодого человека! — воскликнул он. — Я хотел бы познакомиться с вашим другом Кеннетом».

Неделю спустя, откликнувшись на приглашение, я нанёс визит в Бей-Три-Лодж, где жил сэр Уильям Робертсон Николл. Меня провели наверх, в анфиладу сообщающихся комнат, где на полу было разбросано больше книг, чем стояло на официальных книжных полках. В дальнем конце третьей комнаты сидел маленький старичок, вглядывавшийся в книгу. Заметив моё присутствие, он поднялся на ноги, пожал мне руку и предложил сесть рядом с ним. Затем он объяснил причину, по которой пригласил меня к себе. Дело было в том, что его собственный сын Морис очень скоро отправлялся в Кембридж и, по счастливой случайности, в мой собственный колледж — Гонвилл-энд-Киз. Сэр Уильям сказал, что весьма сомневается, обладает ли его сын Морис столь же развитой предусмотрительностью и мудростью, какими, по-видимому, обладал я. Да, поведение Мориса отличалось некоторой неуравновешенностью, непредсказуемостью и безалаберностью, и, чистосердечно признав это, сэр Уильям обратился ко мне с просьбой. «Не будет ли с моей стороны чрезмерной просьбой, — сказал он, — присмотреть за Морисом в течение первых нескольких семестров?» Он, продолжал сэр Уильям, был бы мне чрезвычайно признателен, если бы я согласился это сделать. Я, разумеется, был весьма польщён этой просьбой, ведь сэр Уильям принадлежал к числу местных знаменитостей Хэмпстеда. Я пообещал сделать всё возможное, чтобы помочь его сыну, когда тот в следующем году прибудет в Кембридж первокурсником.

Как же плачевно я провалил свою миссию, когда пришло время её выполнять! Мы с Морисом Николлом были людьми совершенно разного склада, и хотя в конце концов стали большими друзьями, шли каждый своим путём. Я был гораздо более послушным и заурядным, чем он. Это объяснялось тем, что я был вполне традиционным молодым человеком, проникнутым всеми идеалами британских привилегированных школ и старейших университетов. Я свято верил в

«командный дух», в «игру по правилам» и в то, чтобы никогда «не подводить своих». Точно так же я изо всех сил старался «держать удар», когда бы ни сталкивался с невзгодами или поражением. Я подавлял свои эмоции насколько было возможно и усвоил стоическое отношение к жизни. Для женщин считалось нормальным поддаваться эмоциям и порой даже впадать в истерику, но мужчине ни при каких обстоятельствах не могло быть оправдания в проявлении подобных слабостей. К счастью для меня, я был весьма «хорош в спорте» и к концу первого года завоевал регбийную кепку колледжа. Точно так же я знал всех нужных людей — тех, кто управлял делами колледжа. Я старался иметь как можно меньше общего с той кошмарной компанией, которая обитала в угловом подъезде двора Три-Корт. Иными словами, я входил в «правильный круг» в Кизе и к тому же был на короткой ноге с несколькими «Блюз». Того же самого никак нельзя было сказать о первокурснике Морисе Николле. Он упрямо шёл собственной дорогой, и, на мой взгляд, дорога эта вела не туда. Он связался с сомнительной компанией — людьми, которые ничего не значили в делах колледжа. Поначалу я отваживался давать ему полезные советы, но он, похоже, не понимал их важности, и со временем я оставил всякие попытки повлиять на него. По складу характера он явно был бунтарём. Мне как раз хватило проницательности, чтобы разглядеть в нём искру гениальности, и в силу этого я делал ему некоторые снисхождения. На мой взгляд, природа всегда восстанавливала равновесие у одарённых людей, наделяя их как слабостями, так и достоинствами. Раз так, мне следовало давать Морису «чуть больше свободы», чем я позволил бы другим, менее одарённым людям. Мы были симпатичны друг другу при каждой встрече, но поскольку Морис проводил большую часть времени вне колледжа, виделись мы лишь изредка.

Отношения, которые установились между нами как в Кембридже, так и затем в больнице Святого Варфоломея, куда мы оба позже поступили студентами-медиками, складывались благополучно, и с течением времени в них проникало всё больше и больше теплоты. Затем совершенно внезапно и неожиданно вмешалась Судьба и разлучила нас на очень долгое время. Я был честолюбив и, полагая, что в Южной Америке перед молодым хирургом открываются куда лучшие перспективы, чем в перенасыщенном Лондоне, внезапно эмигрировал в Буэнос-Айрес. Чтобы получить возможность заниматься там хирургической практикой, мне пришлось начать всё с самого начала и снова стать испанским студентом-медиком, добивающимся испанского диплома на медицинском факультете (Facultad de Medicina).

Удовлетворив наконец требования своих испанских экзаменаторов, я занялся хирургической практикой в Буэнос-Айресе. Затем началась Первая мировая война, и, загипнотизированный такими патриотическими лозунгами, как «Война, которая положит конец войнам»; «За короля и Отечество» и «Война ради спасения демократии», я бросил всё, что приобрёл в Аргентине, и отплыл в Англию, чтобы пойти добровольцем на службу за рубежом.

Во время Первой мировой войны мы с Морисом Николлом встретились лишь однажды. Эта встреча произошла, когда я находился в отпуске из Франции, а он стоял накануне отправки в