Создание человека - Кеннет Уокер

Он наделен бесчисленными „Я“, и они постоянно сменяются, так что в один момент присутствует одно „Я“, а в другой момент — другое „Я“. Это порождает большую путаницу — как для самого человека, так и для других людей». Затем Успенский вернулся на свое место и предложил задавать вопросы.

«Сколько длится „Я“?» — спросил кто-то. «Сказать невозможно, ведь каждая мысль, каждое желание, каждое ощущение может сказать „Я“, а затем отойти на задний план.

Человек может вечером решить побороть свои ленивые привычки и встать на следующий день гораздо раньше, и он будет совершенно искренен, заявляя об этом. Но „Я“, которое просыпается следующим утром, — это другое „Я“, и оно отказывается подписываться под планом другого „Я“. У него нет никакого намерения вставать раньше обычного, и человек, которого мы описываем, поворачивается на бок и тут же снова засыпает».

«Но почему же мы все, по-видимому, верим, что обладаем единым и постоянным „Я“?» — спросил задумчивый человек с серьезным интеллектуальным лицом.

Успенский ответил, что эта иллюзия основана главным образом на том, что мы обладаем единым долговечным телом, которое сохраняем на протяжении всей нашей жизни. Мы также проходим по жизни с одним именем, и эти два постоянных достояния создают в нас впечатление единства, которое вводит нас в заблуждение.

Кто-то затем заметил, что если картина человека, представленная Успенским, верна, то положение безнадежно, ибо совершенно ясно, что с этим ничего нельзя поделать. На это Успенский ответил, что единственным возможным средством в нашем трудном положении было бы со временем обрести в себе постоянное «Я» и «Я-Хозяина».

Он рассказал нам, что Гурджиев однажды уподобил человека дому, полному множества слуг, причем все они работали не на своих местах: повар — на конюшне, кучер — на кухне, а садовник — в детской, присматривая за детьми. Когда кто-нибудь приходил в этот дом, звонил в колокольчик у входной двери и просил позвать Хозяина дома, слуга, который оказывался ближе всех к двери и открывал её, тут же отвечал, что хозяин — это он. И он искренне считал себя хозяином. Единственным средством от этого состояния путаницы было бы то, чтобы несколько более разумных «Я» осознали, насколько бедственно такое положение, и согласились объединиться, чтобы посмотреть, что они могут с этим сделать. Первым шагом стало бы назначение руководителя, заместителя управляющего, которому все они были бы готовы подчиняться, и, если бы это удалось, заместитель управляющего со временем сменился бы настоящим управляющим. В конце концов в дом мог бы прибыть Хозяин, чтобы взять управление на себя, но его прибытие не могло быть гарантировано.

«Кто эти более ответственные люди в нас? — спросил кто-то. — Я имею в виду, что в нас представляет управляющего, заместителя управляющего и Хозяина?»

«Ах, это то, что когда-нибудь вы сможете открыть для себя сами, но не теперь. Всё, что вы можете сделать в настоящее время, — это увидеть и полнее осознать то состояние беспорядка, в котором вы живёте».

Беседа господина Успенского закончилась так же внезапно, как и началась. Он встал, сделал знак кому-то из слушателей, велел следовать за ним и вышел из комнаты. Напряжение от необходимости вслушиваться в довольно трудный английский Успенского внезапно спало, и публика разбилась на несколько небольших, оживлённо переговаривающихся групп. Поскольку мне не с кем было обменяться мыслями, я медленно направился обратно в прихожую и поинтересовался у русской дамы, которую встретил там ранее, состоится ли встреча в то же время на следующей неделе. Она с улыбкой ответила: «В этом никогда нельзя быть уверенным, но если вы оставите мне свой номер телефона, я сообщу вам позже». Теперь люди протискивались мимо нас в маленькой прихожей, чтобы добраться до входной двери, и одна недавно вышедшая пара оставила за собой входную дверь слегка приоткрытой. То, что дверь не закрыли, показалось мне делом совсем не важным, однако секретарь господина Успенского — я счёл русскую даму его секретарём — тотчас поднялась, чтобы закрыть её. Прежде чем сделать это, она попросила четверых человек, разговаривавших прямо за дверью, разойтись. «Пожалуйста, поговорите где-нибудь в другом месте, — сказала она. — Вы знаете, что господин Успенский не хочет, чтобы к его встречам привлекалось внимание».

«Зачем эта необходимость в секретности?» — думал я. Теперь я вспомнил, что, когда Морис звонил мне по поводу времени и места встречи, он добавил, что об этих встречах нельзя ничего говорить кому бы то ни было ещё. В учении Гурджиева не было ничего противозаконного, предосудительного или кощунственного, так почему же его нужно было держать в такой тайне? В целом услышанное произвело на меня немалое впечатление. Успенский обладал поразительно ясным умом, и я восхищался тем мастерством, с каким он разбирал заданные ему вопросы. Каким бы слабым ни был его английский, он сразу улавливал, что было на уме у задававшего вопрос, и затем с безошибочной точностью устремлялся к самой сути вопроса. Мне нравилась также та строгость, с которой он пресекал пустую болтовню, а также его презрение к словам, которые выдавали себя за идеи. Мысль о том, что человек — машина и что он механически реагирует на раздражители, получаемые им из окружающей среды, была, конечно, не новой идеей. Она составляла главный постулат психологии «бихевиоризма». Но существовало разительное отличие между тем, как с этой идеей автоматизма обращались приверженцы бихевиоризма, и тем, как обращались с ней Успенский и Морис Николл. Бихевиористы говорили о механичности человека так, словно она относилась лишь к другим людям, тогда как Успенский и Морис основывали свои утверждения на наблюдениях, которые они вели за самими собой. Вопрос, который всё ещё озадачивал меня, пока я возвращался на Харли-стрит, касался не механической природы человека, а того мотива, который привёл слушателей на Уорик-Гарденс. Зачем эти люди шли туда? Уж конечно не для того, чтобы услышать столь безрадостное благовестие о собственной механичности? Прежде я предполагал, что Успенский собирается дать своим слушателям нечто такое, что утешит их, какую-то замену религии, которой они некогда обладали, но теперь утратили. Но какое утешение могли они извлечь из того, что мы только что услышали? Найти окончательный ответ на этот вопрос мне было ещё слишком рано, но, возможно, я открою его в следующий раз. Ибо я твёрдо