Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

И Рене Шикеле, писатель и новый близкий друг Томаса Манна, об эту же пору сидит на веранде виллы La Ben Qui Hado и сочиняет новый роман «Вдова Боска», когда пинии на ближайшем холме в мгновение ока вспыхивают, как бы превратившись в огнеметы, а еще через миг стоят головешками.

И тут Рене Шикеле делает то, чего никогда прежде не делал: всё происходящее на глазах он вставляет в канву создаваемого романа.

Уподобившись репортеру, он записывает, поначалу наспех, в дневник: «1 августа. Всё побережье в огне! Около четырех пополудни солнце внезапно заволокло облаками дыма, всё вокруг залило мертвенным, желтоватым светом и запахом горящей хвои. Огромная стена огня, встающая за горами. Перед ней во всю ширь ползет клубящаяся дымовая завеса». А на следующее утро именно эту запись он перерабатывает в две фразы романа, правда, перенеся время действия на конец месяца: «В последний день августа солнце вдруг померкло, всю округу залило мертвенно-желтым светом и очень сильным запахом гари, какой бывает, когда бросишь в костер свежую ветку пинии. „Лес горит“, — сразу же сказала Паулина сыну и, обернувшись, тотчас увидела над предгорьями и над холмом Коллин пелену сизоватого дыма».

И вот, едва успев перевоплотить лесной пожар в художественную литературу, Рене Шикеле снова делает нечто, чего прежде не делал никогда: приглашает Томаса Манна со всем семейством к себе в дом на холме Коллин, только что описанном в его романе, чтобы в саду перед домом кое-что из еще не законченного романа гостям почитать.

По его собственным словам, он задумал «лютую, захватывающую» книгу, которая покажет весь ужас катастрофы, что обрушилась на его бывшую родину. То есть в глазах Шикеле описываемый пожар — варварское пламя нацизма, языки которого достигли даже южного побережья Франции.

Томасу Манну подобная символика представляется несколько утрированной, да и вообще он находит описания природы у коллеги иной раз слишком уж пылкими. Так что в дневнике он, нисколько не загоревшись, сухо замечает: «Шикеле читал эпизод „Лесной пожар“ из своего романа». Похоже, Томаса Манна, автора долгого дыхания и великого терпения, нисколько не впечатлило, что Шикеле столь скоропалительно запечатлел в литературе лесной пожар, гарь и голубоватая дымка которого здесь, наяву, между обугленными остовами деревьев, еще не успела выветриться.

Да, в эти летние месяцы в Санари жизнь и вправду наяву, в реальном времени, перевоплощается в литературу.

*

И не только иногда. В августе Олдос Хаксли на страницах своего нового романа запечатлеет следующую мысль: «Цивилизация и сексуальность — между обоими этими понятиями существует определенная взаимосвязь. Чем выше уровень первой, тем интенсивней вторая». И далее: «Тогда, выходит, мы-то сами очень цивилизованные особи»[77].

И вот, находясь на данном, как ему кажется, весьма высоком уровне цивилизованности, автор приведенного афоризма вместе с Евой Херман, художницей, в которую он влюбился в июле, на своей вилле как раз восходит по ступенькам лестницы, ведущей на террасу-солярий (хозяйка дома, неизменно деликатная супруга, по такому случаю на всю вторую половину дня уехала играть в теннис). Солярий являет собой огромное лежбище матрасов, утыканное солнечными зонтами, тут же и столик с прохладительными напитками. Далеко внизу, в бухте, всей необъятной синью колышется море. Видно и пляж, и, чуть в стороне, виллу Лиона Фейхтвангера, которая, как любопытный зверь, заползла на самый кончик скалистого мыса.

Всё, что сейчас произойдет на террасе, мы узнаем потом из романа «Слепец в Газе» — книги, в которой Хаксли этим летом запечатлевает свою жизнь. В том числе и недолгую любовь этого долгого лета: Хаксли и Херман, надо понимать, после любовного соития — на сей счет автор проявляет несвойственную ему относительную скромность — утомленные и обнаженные, предались сладостной дреме. Во всяком случае, описанию томной, тягостно-мертвой тишины средиземноморского послеполуденного зноя Хаксли уделяет куда больше внимания.

Внезапно обоих будит оглушительный рев пролетающего самолета.

— Хорошенькое, должно быть, мы являем зрелище, с господней-то перспективы, — говорит Олдос Еве.

А Ева? «Не раскрывая смеженных век, она слабо улыбнулась». Но тут вдруг, прямо над ними, отчаянный визг, лай, и с ослепительно голубого неба что-то темное, тяжелое летит вниз и со всей силы, с глухим ударом шмякается об пол террасы не далее двух метров от них. И брызги крови — на матрасах вокруг и на них самих. Кто-то сбросил с самолета фокстерьера, и теперь бренные останки песика распластаны перед ними на полу.

— О, небо! — кричит Хаксли, словно лишний раз устанавливая причину, а заодно и виновника ужасающего злодеяния. Но там, наверху, самолет улетает всё дальше, покуда рокот его мотора не затихнет вовсе[78].

Мертвенно бледное лицо Евы перерезано струйкой крови и искажено спазмом ужаса. Прикрыв глаза ладонями, она всхлипывает, и слезы, горючие слезы, неиссякаемые, словно из первобытных глубин души, текут по ее щекам, приводя Хаксли в полное смятение.

В этот миг в душе его шевельнется нечто вроде сострадания и даже нежности. Что самого его изумит, ведь на всех женщин, в которых он краткосрочно влюбляется, он привык смотреть, как сам же пишет, исключительно «в плане вожделения». Да, во всех своих амурных приключениях он не готов «брать от людей больше, чем они для него были, и давать от себя больше, чем был он для них — а именно, лишь случайную краткосрочную влюбленность их тел».

Олдос порывается обнять Еву за плечи — та его отталкивает. Явно не в себе, она машинально встает, хватает свою пляжную пижаму и уходит в ванную, пытаясь под душем смыть с себя кровь и пережитое потрясение.

Олдос Хаксли тем временем перебирает в гостиной семейные фотографии, давние снимки себя, жены. Мамы. Это всегда его успокаивает.

Тут Ева выходит из ванной, вместо крови на ее лице ему теперь бросается в глаза пламенный цвет ее пляжной пижамы, зато лицо у нее мертвенно бледное и какое-то восковое. Мокрые волосы строго зачесаны назад. Хаксли предлагает отвезти ее домой. Нет, она пойдет пешком. Он провожает ее до калитки.

И тут они видят бабочку, дивной красоты, это махаон, он замер на цветке шиповника, что у забора. Они долго молча его разглядывают. И вдруг Ева в ярости бьет по цветку рукой, махаон испуганно взлетает, даже переворачивается в воздухе и, кажется, вот-вот упадет, но, выйдя из пике, взмывает ввысь и улетает прочь.

— Когда теперь придешь? — спрашивает Олдос.

— Никогда, — отвечает Ева.

*

Обед на вилле семейства Манн. Сегодня, как и в первый день после переезда, снова томатный суп, бифштекс и на десерт блинчики с вишней. Так пожелал глава семейства, такое меню напоминает ему о трапезах на Пошингерштрассе, 1, ах, добрый старый Поши, светлая память.

Да и в остальном всё как всегда. Дети застыли каждый за своим стулом, ждут отца, а если и переговариваются, то тихо. Но вот глава семьи, выйдя из кабинета, уверенной поступью подходит к хозяйскому месту. Легким кивком головы подает детям знак садиться. Они и дальше только перешептываются между собой, ожидая, когда отец кого-то из них «вызовет». Голо страшно боится, что сегодня его очередь. Впрочем, с тех пор, как Эрика снова уехала в Цюрих, он единственный, кого отец принимает всерьез, к тому же Голо всегда может рассказать о чем-то из прочитанного, да и о новостях из немецких газет.

Прямо обращаться к Мони отец избегает, к тому же она всё время прячет от него глаза, да и всё лицо за густой завесой кудряшек. Она присутствует за столом лишь молча и пытается сосредоточиться на еде, а это значит — отрезать, прожевать, проглотить, отрезать, прожевать, проглотить, отрезать, прожевать, проглотить. На другом конце стола Элизабет и Михаэль потихоньку переговариваются, даже поддразнивают и задирают друг дружку, но только так,