Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
В этом письме перед нами весь Клаус Манн, как он есть. Игривый, остроумный, озорной — а в тот миг, когда кажется, что он окончательно всё превратит в юмореску — внезапно распахивает свое сердце.
Адресат, Миляйн, выслушав всё, слегка кивает в знак уважения и признательности, но это не у нее, а у Эрики слезы на глазах.
Затем следует представление грандиозной комической оперы — все спускаются по лестнице, поют здравицы в честь матери, дарят ей новые сумочки и шали. Голо для храбрости выпьет довольно много вина, чтобы не провалиться со своей арией. И только Томас Манн на своих стихах запнется и оплошает («мы все так и покатились со смеху»), сообщает Эрика брату Клаусу. На один вечер вилла La Tranquille оказывается охвачена весьма шумным и слегка наигранным весельем.
Потом будет организован еще и небольшой прием, на который пожалуют некоторые из «поселенцев», как Манн и домочадцы деликатно именуют своих товарищей по изгнанию. А Генрих Манн сделает невестке Кате самый приятный подарок — не приведет свою Нелли. Всем гостям подают персики в шампанском и фруктовый салат, а на следующее утро Томас Манн подытожит: «Молодежь изрядно навеселе. Продолжалось допоздна».
И надо же именно тогда, под конец торжества, случиться несчастью. Ибо — мы-то давно этого ждали — опять нагрянула простуда. «Снова раздражение горла и дыхательных путей, — с неукоснительной точностью фиксирует в дневнике занемогший Томас Манн, — вероятно, вчера, допоздна засидевшись в одной льняной сорочке, простудился».
Но потом, практически тотчас же, чудо исцеления в Санари-сюр-мер. Автор дневника, только что изнемогавший от простуды, лишь одним абзацем ниже и одной чашкой чая позже уже снова совершенно здоров и доблестно рапортует: «C простудой справился».
*
Клаус Манн, единственный, кого не было на теплом семейном празднике с неожиданно простудной концовкой, у себя в гранд-отеле голландского Зандворта тем не менее беспрестанно думает о материнском дне рождения, а значит, и о Санари. Четыре недели, проведенные там в мае, вероятно, были его счастливейшей порой за всё время изгнания: только что благополучно ускользнув от ужасов на родине, он видел перед глазами ясную цель — журнал Die Sammlung, Эрика, сестра, была рядом, в соседнем номере, прочая семья тоже неподалеку, но на безопасном отдалении. И погода — благодать, такая теплынь, что можно ходить без нижней рубашки, для него это всегда синоним прекрасного самочувствия.
И вот теперь, — два месяца спустя и в нижней рубашке, — он на голландском побережье, в Зандворте, сидит и пишет рассказ про водителя, который в Санари на повороте к гостинице вылетел с дороги прямёхонько в море — он, Клаус, своими глазами это видел 21 мая из окна своего номера в Hôtel de la Tour и сразу же помчался вниз, на набережную. Горе-водитель, как выясняется, только что утопил «бугатти» своей сестры, Клаус не без озорства подмечает «южный темперамент его горестной жестикуляции». На пожелтевшей странице местной газеты сохранилось фото происшествия: машина вверх дном в воде, колеса беспомощно торчат в воздухе, вокруг полно местных зевак, все неистово жестикулируют. И тут же, рядом, молодой человек в белых брюках и темной рубашке, явно всерьез встревоженный, не пострадал ли кто, — это и есть Клаус Манн.
Описание самого несчастного случая удалось ему превосходно, читатель почувствует всю атмосферу происшествия — суматоху и возбуждение толпы, стыд бедолаги-водителя. Но затем Клаус Манн, желая усилить драматизм, придумывает к реальному событию вымышленное продолжение. Внезапно выясняется, что в машине находился еще и пассажир, женщина, которая погибает, — а водитель от волнения начисто о ней забыл. Впечатление такое, будто Клаусу Манну «обыкновенного» чрезвычайного происшествия мало и обязательно надо превратить его в происшествие еще более чрезвычайное. А в итоге хорошего рассказа не получается — всё смазано откровенно надуманной концовкой. По этому поводу Сибилла фон Шёнебек своим орлиным взором точно подметит: «Я не встречала человека, который всей повадкой, всем обликом своим столь натурально имел вид большого писателя, как Клаус Манн, — по темпераменту, по усердию, да по всему. Единственное, чего ему самым трагическим образом недоставало, — это таланта».
Великое счастье, что этим летом Клаус Манн имеет возможность дать волю другому, наличествующему у него, таланту: умению восхищаться дарованием других, оценивать их тексты, организовывать работу журнала и самому писать статьи; ибо Die Sammlung приобретает в Голландии, — и здесь, на побережье, и в Амстердаме, — всё более реальные очертания. Олдос Хаксли, Андре Жид и Генрих Манн согласились взять над изданием шефство, и Клаус теперь вместе с Фрицем Ландсхофом, который всё больше становится для него «закадычным другом», планирует первые номера, финансирование тоже на мази, он уже читает корректуру, в начале сентября должен выйти в свет первый номер.
Дядя Генрих присылает статью со «сценами из нацистской жизни», ему и Ландсхофу статья представляется неудачной, и он вежливо отсылает материал Генриху обратно.
В конце июля ему приходит даже телеграмма от отца, в которой тот подтверждает согласие сотрудничать в журнале. Для Клауса это маленький триумф. Знаменательно, однако, что телеграмма упомянута только в дневнике сына и ни словом — в дневнике отца.
Вечером, когда он будет читать только что вышедший роман Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел», ему бросится в глаза фраза, которую он подчеркнет дважды, а потом даже выпишет: «Великий стыд между отцом и сыном, — эта тайна по ту сторону материнства, этот стыд, запечатавший всем мужчинам уста»[73].
*
Лион Фейхтвангер как одержимый работает над романом «Семья Опперман». Бертольту Брехту он пишет в Париж: «Работаю здесь неистово. Важно лишь одно — чтобы книга вышла еще в этом году. Это вынуждает меня трудиться до десяти часов в день». В послесловии потом будет сказано: «Мне было важно как можно скорей показать читающей публике всего мира истинное лицо и всю опасность нацистской диктатуры». Может, ему удастся даже Томаса Манна обогнать, чей первый том романа об Иосифе должен выйти в свет осенью 1933-го? Значит, надо еще увеличить скорость. До чего кстати, что как раз в этом июле на виллу Lazare Фейхтвангерам приходит весьма неожиданное письмо из Берлина. Их тренер по гимнастике Карл Шрёдер, неведомо как раздобыв их французский адрес, счел нужным строго напомнить изгнанникам, чтобы они там, на своих югах, уж пожалуйста, не запускали каждодневную работу над своим телом. Засим следует скрупулезный перечень, сколько отжиманий ему, Фейхтвангеру, ежедневно нужно делать, как тренировать мышцы тазового дна и сколько километров пробегать при летних температурах. Всё это настоятельно необходимо, чтобы «прочистить голову» для последующей умственной работы.
*
25 июля нам неожиданным образом напомнят о рассказе Томаса Манна «Непорядки и раннее горе», написанном еще в 1925 году. Сам рассказ — довольно прозрачное перенесение опыта собственной семейной жизни в форму художественного повествования, пусть отец семейства и выведен здесь профессором истории, а дети названы другими именами. После выхода новеллы в свет все его дети затаили на автора обиду — те, которые отображены, обижены тем, что показаны в таком странном виде. Те, которые не отображены, обижены еще больше — именно потому, что не показаны вовсе. Это, конечно, Мони и Голо, их Томас Манн попросту опустил, профессору истории в его рассказе и четверых детей для полного счастья хватает за глаза.
Биби, младший из детей, а нынче вдобавок скрипач-виртуоз, в рассказе «Непорядки и раннее горе» упоминается не поименно,