Полгода в красной России. Репортаж американской журналистки из страны большевиков - Луиза Брайант

Глава 2

От границы до Петрограда

Никто не верил, что наш поезд когда-нибудь доберется до Петрограда. Я решила, что в случае остановки пойду пешком, поэтому была чрезвычайно благодарна за каждую пройденную милю. Это было нелепое путешествие, больше похожее на сцену из вычурной пьесы, чем случай из реальной жизни.

Рядом со мной ехал генерал – утонченный, болезненно аккуратный, с нафабренными усами. В поезде было несколько монархистов, дипломатический курьер, три авиатора с неопределенными политическими взглядами и, далее, несколько политических эмигрантов, которые на месяц застряли в Швеции и оказались последними, кто вернулся в Россию за счет нового правительства. Грубые, почти оборванные солдаты постоянно заходили в вагон, оглядывали нас и уходили. Часто они задерживались перед дверью генеральского купе и с подозрением его осматривали. Никогда, ни разу они не удостоили генерала хотя бы малейших знаков уважения. Он неподвижно сидел на своем месте и холодно на них взирал. Все были слишком возбуждены, чтобы молчать или хотя бы не привлекать к себе внимания. На каждой станции мы все выбегали, чтобы разузнать свежие новости и купить газеты.

Однажды нам сообщили, что все казаки и артиллеристы на стороне Корнилова; народ был беспомощен. Услышав это, монархисты начали заявлять о себе. Они поделились со мной своими соображениями о том, каким именно пыткам, по их мнению, следует публично подвергнуть вождей революции, прежде чем их казнят.

Согласно еще одному слуху, Керенский убит, вся Россия охвачена паникой, а улицы Петрограда залиты кровью. Эмигранты выглядели бледными и несчастными. Так вот каким оказалось их радостное возвращение домой! Они вздыхали, но отчаянно храбрились. «Ну что ж, нам снова придется сражаться!» – говорили они с удивительной решимостью. Я молчала. Мной владело странное чувство одиночества; я была чужой в чужой стране.

На всех станциях солдаты собирались небольшими кучками по шесть-семь человек, разговаривали, спорили, махали руками. Однажды большой усатый mujik[334] просунул голову в окно вагона, угрожающе тыкнул пальцем в хорошо одетого пассажира и вопросительно проревел: «Burzhouee» («буржуа»). Он выглядел очень комично, но никто не засмеялся…

Мы так разволновались, что едва могли усидеть на месте. Забившись в узкий коридор, мы вглядывались в пустынный пейзаж, читали газеты и строили догадки…

Вся эта неразбериха, казалось, подогревала наш аппетит. В Гельсингфорсе мы увидели гору блюд с едой в вокзальном ресторане. Мальчик у двери объяснил процедуру: сначала мы должны купить билетики, а затем можем есть столько, сколько захотим. К нашему удивлению, кассирша отказалась принимать русские деньги, которые мы с таким трудом добыли перед отъездом из Швеции.

– Но это же смешно! – сказала я ей. – Финляндия – часть России! Отчего вы не берете рубли?[335]

В ее глазах вспыхнуло пламя.

– Недолго ей оставаться частью России! – отрезала она. – Финляндия будет республикой![336]

Это была совершенно новая ситуация. Как же быстро возникли все эти осложнения!

Чувствуя себя совершенно потерянными, мы бродили взад и вперед по вокзалу, горько жалуясь на свою судьбу. Наш голод стал почти невыносимым, стоило нам обнаружить, что мы не можем купить еды. Нас спас пассажир из другого вагона – у него было много финских марок, и он был готов обменять их на рубли.

В Выборге мы почувствовали глубокое и зловещее напряжение. Нам вдруг стало страшно спрашивать новости у толпы на платформе. Там стояли буквально сотни солдат, их лица казались изможденными в полумраке позднего дня. Услышанные обрывки разговоров заставили нас содрогнуться:

– Всех генералов надо поубивать!

– Нужно избавиться от буржуев!

– Нет, это неправильно.

– Я против!

– Всякое убийство неправильно…

Бледный худой юноша, стоявший рядом со мной, неожиданно выпалил каким-то театральным шепотом:

– Это было ужасно… Я слышал, как они кричали!

Я встревоженно спросила его:

– Кого вы слышали? Кого вы слышали?

– Офицеров! Прекрасных, славных офицеров! Им топтали лица сапожищами, их тащили по грязи… их швырнули в канал. – Он испуганно огляделся, отрывисто цедя слова. – Только что закончили, – шептал он. – Убили пятьдесят человек, и я слышал, как они кричали.

Когда поезд снова тронулся, мы собрали воедино кусочки новостей, и у нас получилась такая история.

Накануне утром от Керенского пришло послание с приказом двинуть войска на Петроград для защиты города. Офицеры получили сообщение, но молчали и не отдавали никаких распоряжений. Солдаты заподозрили неладное. Они зашептались, и их бормотание превратилось в рев. По чьей-то инициативе они решили всей толпой отыскать эти послания.

Они нашлись. Худшие подозрения солдат подтвердились. Их охватили ярость и желание мести. Они не стали отделять невинных от виноватых. Офицеры были корниловцами. Они были аристократами. Они были врагами революции! В порыве дикой ярости солдаты устроили жуткую расправу[337].

Генерал Корнилов, в сентябре возглавивший контрреволюцию[1]

Подробности бойни были крайне отвратительны, но нет нужды их описывать. Каждый русский писатель, когда-либо писавший о самосудах, откровенно изображал весь внезапный ужас подобных сцен. Мы понимали: худшее, что может случиться при распаде государства и восстании, – это военный мятеж, и сама мысль об этом тревожила нас до глубины души…

Наши размышления были прерваны воплем русского дипломатического курьера, перед которым предстала необычная дилемма.

– Что мне делать? – уныло спросил он нас. – Я почти месяц был в море, и Бог знает, что случилось с моей несчастной страной за это время. Бог весть что там сейчас творится. Если я передам свои бумаги не тем, я пропал!

За полночь поезд наконец остановился в Белоострове[2]. Это была последняя станция. Мы были так уверены, что никогда не доберемся до Петрограда, что нас не удивило, когда солдаты поднялись в вагон и приказали всем выйти. Однако вскоре мы узнали, что это просто еще один утомительный досмотр. Загнанные в большой пустой зал, мы стояли, дрожа от страха, пока наши чемоданы беспорядочно швыряли один поверх другого. Когда объявляли наши имена, мы предъявляли паспорта, отвечали на вопросы, записывали свое подданство, вероисповедание, цель пребывания в России и спешили отпереть наши сундуки для нетерпеливых солдат.

Офицеры всполошили нас тем, что начали изымать самые обыкновенные вещи. Мы протестовали, насколько хватало смелости. Они объяснили: только что поступил новый приказ, запрещающий ввозить лекарства, косметику и прочее.

Рядом со мной в очереди стояла возмущенная княгиня, в багаже которой хранились ее бесценные «женские сокровища» – все то, что стыдливые цензоры и таможенники прежде пропускали без лишних вопросов. Но этот дурацкий новый приказ все перевернул: румяна вслед за редкими духами, французской пудрой, бриллиантином, краской для волос грубо бросали в большую некрашеную коробку, в которой стремительно нагромождалось все больше