Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

— Ложись, — настоятельно произнёс Майкл, решив добавить. — Ложись на кровать.

Он снова услышал перестук игральных костей у себя за спиной.

Гантт огляделся вокруг, очевидно, запутавшись. Он понимал, что что-то не так, но не мог понять, что именно.

— Мне не нравится, — сказал он почти детским голосом. — Не нравится, что здесь так тёмно…

Похоже, в его организм всё-таки попало достаточно большое количество яда. Майкл читал, что в Сахаре водится больше тридцати различных видов скорпионов, и некоторые из них были смертельно опасны для человека. Тот, что ужалил Гантта, был токсичен, как кобра. Яд поначалу должен был вызвать сильный жар и галлюцинации, затем конвульсии и, наконец, сердечную недостаточность. До последнего могло и не дойти, если Майклу удалось выдавить и высосать из раны большую часть яда.

— Да, — ответил Гантт. — Думаю, мне надо прилечь.

Он свернулся на парашюте и вновь закрыл глаза.

Майкл стал ждать. Он заметил, что мальчик безотрывно наблюдает за ним, перекатывая кости в ладони.

Прошло несколько минут. Гантт, казалось, уснул. По крайней мере, грудь его медленно поднималась и опускалась в такт ровному дыханию. В какой-то момент он резко дёрнулся, но это оказалось лишь единичным мышечным спазмом.

А затем он раскрыл глаза и снова сел, на этот раз сердито посмотрев на Майкла. Гнев в его взгляде нарастал с каждой секундой.

— Я сказал, мне нужна вода! Это очень некультурно — не давать жаждущему пить! Вы слышите меня, сэр?

— Рольф, воды больше нет, — но даже сейчас, говоря это, Майкл знал, что это безнадёжно. Сейчас Гантт был странником в другой пустыне, и пустыня эта находилась за пределами разума.

Он молчал. Долго молчал, и его запавшие глаза яростно смотрели на Майкла Галлатина, кем бы он сейчас его ни считал.

— Вы не имеете права так относиться к своим пациентам, — тихо сказал Гантт. — Все эти люди здесь… они заслуживают лучшего, сэр. К ним нельзя проявлять такое неуважение.

Майкл понятия не имел, что за ситуацию выстроил для себя воспалённый разум лётчика — было ли нечто подобное на самом деле, или это лишь фантазии и домыслы. Так или иначе, оставалась одна угроза: рука Гантта потянулась к «Вальтеру».

— Я хочу воды. Для всех нас. Сейчас же.

Майкл заговорил по-немецки.

— Что ж, хорошо. Вы её получите. Под кроватью стоит кувшин. Прямо там, — он указал в пустоту. — Потянись под кровать и достань его.

Гантт безучастно посмотрел на него.

— Под кроватью, — строго повторил Майкл. — Прямо там.

Кости перестали щёлкать в ладони мальчика.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Гантт, наклонившись, чтобы достать несуществующий кувшин с водой из-под несуществующей кровати.

Майкл действовал так быстро, как только мог. Он сорвал «Вальтер» с ремня Гантта и, когда лётчик озадаченно посмотрел на него, Майкл постарался как можно легче — но с достаточной силой, чтобы заставить его потерять сознание — нанести удар по его затылку.

Гантт рухнул на парашют. Его тело начало содрогаться, руки и ноги неестественно скрючились. На мгновение показалось, что даже в бессознательном состоянии он продолжал искать этот клятый кувшин с водой, но затем снова упал и затрясся.

Майкл убрал пистолет в сторону и стащил с бившегося в судорогах лётчика его пропитанную потом рубашку. Опустившись на колени рядом с ним, с трудом работая одной рукой, он скрутил рубашку и зажал её между зубов Гантта, чтобы тот не проглотил язык или не прикусил его, если судороги будут слишком сильными.

Затем Майкл отполз в сторону и обессиленно сел на землю, держа при себе пистолет.

Он наблюдал за страданиями Гантта, пока угасали последние лучи солнца.

Конвульсии стали более сильными. Эта отвратительная фаза длилась около пятнадцати минут, после чего Гантт вдруг замер.

Майкл проверил его пульс. Слабый. Но Рольф был жив.

Ночь становилась всё холоднее. Группа шакалов пришла, чтобы обнюхать всё вокруг, но Майкл отогнал их камнями. Его «Ролекс» показывал, что прошло ещё три часа, когда Гантт вдруг снова зашевелился, сплюнул ткань, и медленно встал на четвереньки, после чего его начало выворачивать наизнанку. Его рвало так сильно, что, казалось, внутренности вот-вот вываляться наружу. Затем Гантт застонал, выругался и сказал с заплетающимся языком:

— Чёрт, как же болит голова…

Он говорил по-английски. После этого он снова свернулся в позе эмбриона и уснул.

Майкл тоже решил поспать. Последним его впечатлением был мальчик, сидевший со скрещёнными ногами под звёздным небом в пыльной фуражке Тэм о’Шентер солдата Содружества, и лицо его было скрыто куфией, поэтому нельзя было доподлинно сказать, спит он или бодрствует. По крайней мере, сейчас его левая рука оставалась неподвижной, и игральные кости в ней молчали.