Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
— Храни нас, Боже, — проворчал Грейтхауз так, чтобы его слышал только Мэтью. Мэтью, в свою очередь, подумал, что, если б Хадсон умел петь и играть на гитаре, его творения носили бы примерно такие названия.
Встряхивая париком и бренча на гитаре под аккомпанемент второй гитары, скрипки и барабанного ритма, Лоуренс Лав, чьи широко расставленные ноги, похоже, приводили женскую часть публики в неописуемый восторг, запел:
Баран по пастбищу гулял (О-хай-я-хай-я-хоу!) И златовласку повстречал. (О-хай-я-хай-я-хоу!) Сказал тогда баран девице: «Дай красотой твоей напиться! В твоём тепле зимой согреться, О босы ноги потереться! Мечтаю от волос твоих хоть локон получить Чтоб был он мне в ночи ненастной светом от свечи! Клянусь, что я на этом свете прежде не видал» (Баран бегущий был удал!) «Желания сильней того, что здесь я испытал…»— Немедленно остановить эту непристойность! — раздался крик из задней части зала, заставивший почти всех, включая Мэтью и Грейтхауза, подпрыгнуть от неожиданности. Следом прозвучал грохот, похожий на удар чем-то деревянным о дубовый корпус шестидесятипушечного военного корабля. Этот шум заставил всех притихнуть. Даже «Фонарщики» замолчали. Зрители чуть не свернули шеи, пытаясь разглядеть, что за представление началось в дальней части зала.
В «Док-Хауз-Инн» ворвался главный констебль Гарднер Лиллехорн, великолепный в своём небесно-голубом костюме с облаками оборок на шее и манжетах и в голубой треуголке, увенчанной солнечно-жёлтым пером. Правда, сам он не излучал ни намёка на солнечный свет. Наоборот, его узкое бледное лицо с чёрной козлиной бородкой выражало глубочайшее отвращение, а негодующее постукивание тростью по ближайшей скамье напоминало летние громовые раскаты.
Однако куда громче звучали удары чёрной дубинки приземистого рыжеволосого коренастого так называемого констебля Диппена Нэка, чей рот, редко пустеющий от рома, сейчас открывался, чтобы кричать в такт голосу своего наставника:
— Непристойность! Непристойность! Непристойность!
Казалось, он даже не знал, что означает это слово.
Зрители стали один за другим подниматься со своих мест, начался хаос. Некоторые женщины оправились от шока и разразились возмущёнными криками. Мужчины же продолжали молча покуривать свои трубки.
Вслед за Лиллехорном и Нэком появились ещё три крепких джентльмена, в которых Мэтью узнал местных констеблей. Похоже, это была тщательно спланированная атака на музыкальные таланты «Фонарщиков», которые сейчас хранили столь нехарактерное для них молчание. Только Довер осмелился последний раз нажать на педаль своих тарелок, будто бы давая отзвучать последней ноте.
Однако кое-кто вовсе не собирался оставаться немым. Из первого ряда скамей выскочил похожий на чертёнка мужчина ростом не более пяти футов. Ему было около шестидесяти, на макушке стояла торчком единственная прядь седых волос. Чем-то эта прядь напоминала бороду, только растущую вверх тормашками. Низко опущенные косматые брови бросали на глаза грозную тень, сходясь над переносицей, словно две армии, бьющиеся за холм его носа.
— Это ещё что такое?! — закричал чертёнок с жаром, ничем не уступающим Лиллехорну. — Как понимать это безобразие? — И, прежде чем он высказал свой довольно ненужный вопрос, он успел почти что вскарабкаться на высокого констебля. Вид у него был такой, будто он собирается прокусить Лиллехорну его безупречные колени в синих чулках.
— Непристойность! — невпопад ответил ему Диппен Нэк, толкнув маленького человечка дубинкой в грудь, а затем с гордой ухмылкой оглядел всех присутствующих, убеждаясь, что никто не ставит под сомнение его умение остудить чужой пыл.
— Джентльмены, джентльмены, — встревожился Гиллиам Винсент, который носился по залу со скоростью лопастей ветряной мельницы.
Вопли разъярённых женщин к этому моменту достигли своего апогея, и Мэтью заметил парочку крепко сложенных дам из заведения Полли Блоссом. Они выглядели так, будто собираются засучить свои кружевные рукава и хорошенько раскрасить лица констеблей в цвета Бена Довера.
— Тишина! Тихо, я сказал!
Но приказ Лиллехорна остался без внимания. Мэтью от души позабавило выражение растерянности и страха перед воительницами в юбках на лицах высокопоставленного констебля и его жестокого прихвостня.
Вдруг через распахнутые двойные двери в зал проникла ещё одна фигура в юбке, высокая и нескладная. Она подняла обе руки в зелёных перчатках и прокричала глубоким мужским голосом:
— По моему приказу это ужасное представление завершается прямо сейчас! Любой, кто воспротивится, может провести ночь за решёткой вместе с этими четырьмя зверями!
Не стоило этого говорить, и губернатор Эдвард Хайд, Лорд Корнбери, сразу осознал свою ошибку, потому что перед ним возникла стена из женщин, готовых ринуться в бой. Их незадачливые мужчины делали робкие попытки удержать дам, но не очень в этом преуспевали.
— Я хотел сказать, под домашним арестом! — исправился Лорд Корнбери. Будучи политиком, он умел поджарить яйцо до того, как оно будет брошено ему в лицо. А также он был чрезвычайно моден в своём пышном бледно-зелёном платье, высоком белом парике с локонами и с безупречным макияжем. — Однако для этих четырёх распространителей непристойности тюремная камера — самое место!
— Будьте вы прокляты, леди! — крикнул старый чертёнок и тут же прикрыл рот рукой. — То есть… не леди… сэр… Вы прервали выступление музыкантов! Они вовсе не…
— Мне прекрасно известно,