Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

— Я женат уже четырнадцать лет, у нас с женой двое сыновей, я методист, а мой любимый цвет — тёмно-синий. У меня нет любовницы, я фанат баскетбола и люблю китайскую кухню. Что-нибудь ещё?

Тим задумался.

— Да. Вы верите в Бога?

— Верю… Верю что, есть некое высшее существо. Да. А как насчёт тебя?

— О, в высшее существо я верю. Это само собой. Вам нравится вкус крови?

Джек постарался, чтобы на его лице не проступило никаких эмоций.

— Не особо.

— А вот моему высшему существу — нравится, — произнёс Тим. — Оно просто обожает этот вкус.

Он несколько раз подался вперёд и назад, шурша тканью смирительной рубашки. Тяжёлая голова раскачивалась на тонюсенькой шейке.

— Ладно… Просто хотелось понять, что из себя представляют мои дознаватели. Спрашивайте.

— Можно я? — попросил Джек, и Коуторн жестом предложил ему приступать. — Тим, я пытаюсь определить (при поддержке мисс Дуглас и управления общественных защитников) твоё психическое состояние ночью двенадцатого октября, между десятью и одиннадцатью часами. Ты знаешь, о каком происшествии я говорю?

Тим хранил молчание, таращась в одного из матовых окон. Затем сказал:

— Конечно. Именно той ночью они и пришли. Навели беспорядок, а потом смылись.

— В своих показаниях лейтенанту Маркусу из полицейского управления Бирмингема, ты сообщил, что «они» пришли в дом твоих родителей и что «они»… — Он разыскал в портфеле фотокопию показаний и зачитал нужный отрывок: — Цитирую: «они устроили разгром. Я никак не смог бы их остановить, даже если бы захотел. А я не хотел. Они пришли, устроили разгром, а затем, закончив, отправились домой, а я вызвал полицию — потому что знал: кто-то услышал вопли». Конец цитаты. Всё верно, Тим?

— Похоже на то. — Он продолжал пялиться в одну точку, что находилась на оконном стекле сразу за плечом Джека. Голос парнишки звучал глухо.

— Не мог бы ты сказать мне, кого имел в виду, говоря «они»?

Тим снова заёрзал, и смирительная рубашка зашуршала о спинку стула. Капли дождя россыпью барабанили в окно. Кей чувствовала, как у неё в груди колотится сердце, и с силой прижимала ладони к поверхности стола.

— Моих друзей, — тихо произнёс Тим. — Моих лучших друзей.

— Ясно. — На самом деле это было не так, но, по крайней мере, они чуть-чуть продвинулись вперёд. — Сможешь назвать мне их имена?

— Имена… — повторил Тим. — Скорее всего, вам не удастся их произнести.

— В таком случае произнеси их для меня.

— Моим друзьям не нравиться, когда их имена становятся известны кому ни попадя. По крайней мере, настоящие имена. Я придумал им прозвища: Адольф, Лягушонок и Мамаша. Мои лучшие друзья.

На минуту сделалось тихо. Коуторн шуршал своими записями, а Джек разглядывал потолок и обдумывал следующий вопрос. Кей его опередила:

— Кто они? То есть… откуда они пришли?

Тим снова улыбнулся, словно был доволен этим вопросом.

— Из ада, — сказал он. — Именно там они и живут.

— Я так понимаю, под Адольфом, — произнёс Джек, подбирая слова, — ты подразумеваешь Гитлера. Верно?

— Это я его так зову. Однако он не Гитлер. Он гораздо древнее. Хотя однажды он отвёл меня в место, где были ограды и колючая проволока и где трупы швыряли в жерла печей. В воздухе витал запах жареной плоти — как во время барбекю на Четвёртое июля. — Тим зажмурился за круглыми линзами своих очков. — Понимаете, он провёл для меня экскурсию. Там повсюду были немецкие солдаты, в точности как на старых фотографиях, и печные трубы, из которых валил коричневый, пахший палёными волосами дым. Сладкий аромат. Ещё там были те, кто играл на скрипке, и те, кто копал могилы. Адольф говорит по-немецки, поэтому я дал ему такое имя.

Джек взглянул на одну из фотографий. На ней были изображены кресты свастики, начертанные кровью на стене; под ними лежало выпотрошенное туловище маленькой девочки. Он чувствовал себя так, словно пот выступал на внутренней стороне кожи — внешняя при этом оставалась холодной и липкой. Каким-то образом — без какого-либо оружия или инструментов, которые полиция смогла бы установить, — мальчик, сидевший сейчас у дальнего края стола, покромсал своих родителей и сестрёнку на куски. Просто разорвал их в клочья и в разгуле жестокости швырнул ошмётки на стены, затем расписал стены надписями «СЛАВА САТАНЕ», свастиками, странными звериными мордами и непристойностями на дюжине разных языков — всё свежей кровью и содержимым внутренних органов. Но чем же он воспользовался, чтобы расчленить родных? Человеческие руки, естественно, не обладали такой силой. На трупах обнаружили следы глубоких укусов и оставленные когтями отметины. Глаза были вырваны, зубы — выбиты из раззявленных ртов, уши и носы — отгрызены.

Это было самым ужасным проявлением первобытной жестокости из когда-либо виденных Джеком. Но что-то продолжало стучаться в стены разума. Мысль о тех выведенных пальцем непристойностях — на немецком, датском, итальянском, французском, греческом, испанском и ещё на шести языках, включая арабский. Согласно школьным документам, у Тима была тройка с минусом по латинскому языку. Вот оно. Так откуда же взялись те языки?

— Кто научил тебя греческому, Тим? — спросил Джек.

Паренёк открыл глаза.

— Я не знаю греческого. Лягушонок знает.

— Лягушонок… Ладно. Расскажи мне о Лягушонке.

— Он… мерзкий. Похож на лягушку. Ему тоже нравиться прыгать. — Тим наклонился вперёд, словно собирался поделиться секретом, и, хотя он сидел от Кей более чем в шести футах, она поймала себя на том, что отшатнулась назад на три или четыре дюйма. — Лягушонок очень умный. Возможно, умнее