Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Джек вынул из кармана рубашки ручку «Флэйр» и в верхней части полицейского отчёта написал: «АДОЛЬФ» и «ЛЯГУШОНОК». Затем стрелкой соединил имена со словом «они». Он чувствовал, что подросток наблюдает за ним.

— Как ты познакомился со своими друзьями, Тим?

— Я их позвал, и они пришли.

— Позвал? Как?

— Мне помогли книги. Книги заклинаний.

Джек задумчиво кивнул. «Книгами заклинаний» было собрание демонологических трактатов в мягкой обложке, которые полиция обнаружила на полке в комнате Тима. Это были изодранные, старые издания, купленные, по словам паренька, на блошиных рынках и гаражных распродажах; самая новая из них получила знак защиты авторских прав ещё в семидесятых. Они ни в коем случае не относились к «запрещённой» литературе, а, скорее всего, к разновидности тех книг, которые торчат во вращающихся аптечных стеллажах и которые наворачивали до покупки не одну сотню кругов.

— В общем, Адольф и Лягушонок — демоны, я прав?

— Полагаю, это лишь одно из их названий. Есть и другие.

— Можешь нам сказать, когда именно ты впервые их вызвал?

— Конечно. Около двух лет назад. Приблизительно. Поначалу у меня не очень хорошо получалось. Они не придут пока ты по-настоящему этого не захочешь, и нужно в точности, вплоть до последней буквы, следовать указаниям. Если допустить хоть малейшую ошибку, ничего не получится. Я, наверное, проделал это раз сто, прежде чем явилась Мамаша. Она была первой.

— Она? — спросил Джек. — Адольф и Лягушонок — мужского пола, а Мамаша — женского?

— О да. У неё есть сиськи. — Тим стрельнул глазами в сторону Кей, затем снова посмотрел на Джека. — Мамаше известно всё. Она научила меня всему, что касается секса. — Ещё один вороватый взгляд на Кей. — Например, как девушки одеваются, когда хотят, чтобы их изнасиловали. Мамаша сказала: они все этого хотят. Она водила меня в разные места и показывала всякое. Например, одно местечко, где жирный парень отводил мальчиков к себе домой. После того, как он с ними заканчивал, он их освобождал, потому что они исчерпывали себя. Затем складывал их в мусорные мешки и закапывал в подвале, точно пиратский клад.

— Освобождал их? — переспросил Джек; во рту у него сильно пересохло. — Хочешь сказать…

— Освобождал пацанов от их бренных тел. С помощью мясницкого ножа. Таким образом их души могли отправиться в ад.

Он посмотрел на Кей, которой не удавалось сдержать внутреннюю дрожь. Она кляла Боба Фостера на чём свет стоит.

«Галлюцинации», — написал Джек. А затем добавил: «Фиксация на демонологии и аде». «Причина?»

— Чуть раньше, когда доктор Коуторн поинтересовался твоим самочувствием, ты ответил, что ощущаешь себя «почти свободным»? Не мог бы ты объяснить свои слова?

— Ага. Я почти свободен. Часть моей души уже в аду. Я отказался от неё той ночью, когда… ну вы знаете. Это было испытание. Оно ждёт каждого. И я прошёл его. Но мне предстоит ещё одно. Полагаю, своего рода вступительный экзамен.

— И тогда в аду окажется вся твоя душа целиком?

— Точно. Понимаете, в народе бытует неверное представление об аде. Это не то, что люди себе представляют. Там… уютно. Ад мало чем отличается от этого места. Ну, разве что, там безопаснее и ты находишься под защитой. Я наведывался туда и познакомился с Сатаной. На нём была школьная куртка, и он сказал, что хочет помочь мне научиться играть в футбол, и сказал, что всегда будет выбирать меня первым, когда дело дойдёт до отбора игроков в команды. Он сказал, что станет мне… как старший брат, и всё, что от меня требуется — это любить его. — Он мигнул за своими круглыми очками. — Любовь слишком тяжела здесь. В аду любить легче: там никто не орёт на тебя и не требует быть идеальным. Ад — это место без стен. — Он снова принялся раскачиваться, и ткань смирительной рубашки издала скрипящий звук. — Это убивает меня… Весь этот бред о том, что рок-н-ролл — это музыка Сатаны. Ему нравится Бетховен; он слушает его снова и снова на большом «гетто бластере». И у него самые добрые глаза, которые вам когда-либо доводилось видеть, и приятнейший голос. Знаете, что он сказал? Что ему страшно жаль, что новая жизнь приходит в этот мир. Потому что жизнь — это страдание, и младенцам приходится расплачиваться за грехи родителей. — Он раскачивался всё сильнее. — Младенцы — вот кого нужно освободить в первую очередь. Вот кто нуждается в любви и защите. Он завернёт их в простыни из школьных курток и убаюкает Бетховеном, и тогда им больше не придётся плакать.

— Тим? — Коуторна встревожили движения паренька. — Немедленно успокойся. Нет нужды…

— ВАМ НЕ ЗАПЕРЕТЬ МЕНЯ В КЛЕТКУ! — заорал он. Его бледное, с вкраплениями прыщей лицо налилось алым, и вены пульсировали на обоих висках.

Кей чуть не выпрыгнула вон из кожи и так вцепилась в край стола, что у неё побелели пальцы.

— Не запрете меня в клетку! Нет, сэр! Папочка уже пытался! Он испугался до усрачки! Сказал, что спалит мои книги и заставит меня снова думать правильно! Не запрете меня! Не запрете, сэр!

Он бился в смирительной рубашке, и на его лице блестели капельки пота. Коуторн поднялся, и шагнул к двери, чтобы позвать Гила и Бобби.

— Стойте! — крикнул Тим. Приказ был отдан полнозвучным и мощным голосом.

Коуторн замер, положив руку на потёртую дверную ручку.

— Стойте. Пожалуйста. Ладно?

Тим прекратил бороться с рубашкой.