Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Джо Р. Лансдейл: В отличие от многих жанровых авторов, вы особенно не вращались среди коллег. Чувствовали ли вы себя изолированным от остального сообщества писателей ужасов?
Роберт Маккаммон: Я чувствовал себя ужасно одиноким. Я не общался с писателями, у меня не было наставника, а родные постоянно говорили, что писательство — прекрасное хобби, но денег я им никогда не заработаю. Я даже не знал, что существует какое-то «сообщество хоррора». Именно из этого чувства изоляции и выросли мои надежды на организацию для авторов ужасов. Думаю, тогда у меня ещё была сильная потребность нравиться людям. Но я никогда не любил вступать в какие-либо группы, всегда оставался в основном одиночкой — именно поэтому мне так нравится писать: ты предоставлен самому себе, и мне это по душе. И всё же во мне есть потребность быть частью чего-то большего.
«Сообщество хоррора» устроено ровно так же, как любая другая часть жизни: в нём есть кружки и группировки; есть люди, живущие у железнодорожных путей, и обитатели белых особняков на холме. Мне трудно принять, что одни смотрят на других свысока, ведь мы все трудимся в одном городе и все знаем, чего стоит эта работа. Но такова жизнь, верно? Каждый когда-то был новичком и работал возле железнодорожных путей, однако некоторым в нашем городке кажется, будто они родились сразу в белых особняках.
Джо Р. Лансдейл: Почти всем писателям — особенно авторам ужасов — задают этот вопрос: повлияло ли ваше детство напрямую на то, о чём вы пишете?
Роберт Маккаммон: Этот вопрос действительно задают постоянно, но прямой ответ на него дают редко. Поэтому отвечу прямо. Меня воспитывали дедушка с бабушкой, жившие в очень большом доме в хорошем районе Бирмингема. Моя мать в это время пыталась стать актрисой в Голливуде, а отец — которого я видел всего однажды, примерно в четыре года, когда он приехал со своей новой женой, — играл на ударных в гастролирующей группе. Мой дед был — и остаётся, ему уже почти восемьдесят шесть — богатым человеком, но очень холодным. Из тех, кто каждое воскресенье вечером смотрит телепроповедника Эрнеста Энгли, а потом захлопывает дверь перед ребёнком, собирающим пожертвования. По воскресным утрам мне совершенно недвусмысленно давали понять: если я не встану с постели и не пойду с ним в церковь, меня ждала порка ремнём.
При этом в материальном отношении у меня в было всё, что душа пожелает. Детство было сытым и обеспеченным, но расплачивался я за это совсем по-другому — куда более незаметными способами. Теперь я знаю: за всё приходится платить. Ничего не бывает бесплатно. Бабушка с дедушкой много ссорились, используя меня и как щит, и как оружие друг против друга. Если они это прочитают, устроят скандал, потому что для них всегда было чрезвычайно важно выглядеть безупречно. Но благодаря этому я усвоил полезный урок: невозможно расти, пока не признаёшь собственных недостатков. Нельзя вытянуться, если не признаёшь, что тебе не хватает роста.
И всё же дед сделал для меня две прекрасные вещи: он читал мне книги и рассказывал истории о привидениях. Он словно распахнул моё сознание и тем самым помог мне — худому, нескладному, донельзя застенчивому мальчишке — сбежать от реальности. Я начал читать всё, до чего мог дотянуться. По правописанию получал одни пятёрки, английский давался без труда. Поэтому именно дед, больше чем кто-либо другой, направил меня к писательству.
Джо Р. Лансдейл: Чем вы занимались до того, как стали писателем?
Роберт Маккаммон: До того как я напечатал первое слово «Ваала», я работал билетёром в кинотеатре, разносил рекламные тексты по универмагу, трудился в книжном B. Dalton, писал заголовки и правил материалы для бирмингемской газеты. Пытался делать внештатные репортажи: ехал через Флориду вместе с водителем грузовика и разгружал двадцать шесть тысяч фунтов корма для животных; проводил канун Рождества в местной миссии для бездомных; спускался в богом забытый дикий каньон на поиски алабамского «снежного человека»; пробирался на съёмочную площадку, где работали Джефф Бриджес и Салли Филд, выдавая себя за репортёра Rolling Stone. Не сработало. Тогда я был близок к отчаянию. В общем, всё это шло в дело, и я не думаю, что какой-либо опыт когда-нибудь пропадает впустую.
Джо Р. Лансдейл: У меня складывается впечатление, что, в отличие от многих авторов ужасов, вы вполне довольны своим жанром. Вам не хочется рассказывать истории какого-нибудь другого рода?
Роберт Маккаммон: Подумайте вот о чём: литература ужасов говорит о Боге, Дьяволе, грехе, добре, зле, жизни, смерти, распаде, искуплении, борьбе, мучении и истине. Какой ещё вид литературы охватывает сразу всё это? Где ещё можно писать одновременно молотом и пером? Я люблю писать и люблю писать романы и рассказы ужасов, потому что это мой голос. Так я говорю, и я очень горжусь принадлежностью к этому жанру, потому что считаю хоррор фундаментальной литературой человечества.
Я сейчас говорю о книгах, не о кино. Большинство современных фильмов ужасов вообще ничего не хочет сказать, поэтому они швыряют кровь вам в лицо и танцуют чечётку на кишках. Я не утверждаю, что сцены крови и внутренностей сами по себе плохи, но фильм или книга, построенные на бессмысленных сценах убийства, ничего не стоят. Мне кажется, романы ужасов в целом ещё сохраняют благородство, тогда как хоррор-фильмы превратились в низкопробный ширпотреб. Трагедия начинается, когда писатели, увидев «успех» таких фильмов, решают следовать той же моде. Поэтому стоит представиться разнородной аудитории как «писатель ужасов», и тебя моментально отождествляют с низкопробными фильмами. В нашем жанре о нас судят по худшим образцам, а не по лучшим.
Вообще я и сам всё ещё пытаюсь понять, что такое хоррор. Прелесть жанра в том, что это неуловимый зверь, в котором таится ещё столько нерассказанных историй. Так что я останусь с литературой ужасов, пока не найду другой жанр,