Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон
Джо Р. Лансдейл: Какими писателями вы восхищаетесь? Кто повлиял на вашу работу?
Роберт Маккаммон: Иными словами, у кого я в последнее время что-нибудь стащил? Если серьёзно, одним из самых сильных моих влияний — помимо По и Брэдбери — был Уолтер ван Тилбург Кларк, автор «Случая в Окс-Боу» и замечательного романа The Track of the Cat. На поверхности это история поисков пантеры во время снежной бури, а в глубине — распад американской семьи и смерть мифологии Запада, той самой, где ковбои и индейцы. Кстати, прямо сейчас я работаю над романом ужасов, действие которого происходит на Западе; это что-то вроде панк-версии «Великолепной семёрки». [ «Кусака». — Ред.]
Раньше я много читал Яна Флеминга. Сам написал пару шпионских романов, не предназначенных к публикации. Бросил в ящик. К счастью, забыл. Теперь понимаю, что многое в моём стиле идёт от Флеминга. Я часто начинаю предложения с «Но» и «И» — прямо из его учебника. Несколько лет назад я даже пытался получить право продолжить серию о Джеймсе Бонде, но работу отдали одному английскому джентльмену. К сожалению, в новых романах о Бонде содержания не больше, чем в картонных стейках. Кто-нибудь всерьёз представляет Бонда за рулём автомобиля с системой очистки выхлопа или с сигаретами с фильтром? Удивительно, что он ещё не заказал виноградную газировку Nehi — «взболтать, но не смешивать».
Я также восхищаюсь Дином Кунцем, Джер Каннингемом, Чарльзом Л. Грантом, Харланом Эллисоном, Рэмси Кэмпбеллом, Джоном Фаррисом, а больше всего на свете мне хотелось бы уметь писать как Томас Трайон. Том, возвращайся к работе!
Джо Р. Лансдейл: Вас порой обвиняют в чрезмерном влиянии Стивена Кинга. Повлиял ли он на ваши книги?
Роберт Маккаммон: Да, меня обвиняли в чрезмерном влиянии Кинга. И я согласен, что влияние было. Кинг отбрасывает настолько огромную тень и присутствует повсюду, что, будучи сегодня автором ужасов, невозможно из этой тени полностью выйти. Мне очень нравится писать большие романы с множеством персонажей и точек зрения: залезать в чужие головы и смотреть на мир самыми разными глазами. Мне нравятся длинные, сложные, грохочущие саги. Именно такое я люблю читать и именно такое люблю писать. Возможно, в этом смысле влияние действительно налицо. Но неужели мне бросить писать то, что мне нравится, и пытаться втиснуть себя в какие-то тесные рамки?
Недавно я прочитал рецензию на «Участь Эшеров», где говорилось, будто я «забрёл на территорию Кинга и Страуба» — так, словно рецензент подрабатывает сторожевым псом на линии Мэйсона — Диксона[179]. Не менее несправедливо и тогда, когда критик торжественно провозглашает: «Маккаммон — следующий Стивен Кинг!» Это совершенно нелепо, и от одной этой мысли меня просто воротит. Проблема в том, что людям непременно нужно навесить на тебя ярлык, засадить в коробку и заколотить крышку. А стоит тебе попытаться выбраться — тут же напоминают, что нужно знать своё место. Один редактор как-то заявил мне, что я «пишу выше голов своей аудитории», — словно я дрессировщик, обязанный опустить косточку пониже, чтобы животным не приходилось слишком высоко прыгать. И когда пытаешься выломаться из этой коробки, всегда находится вдоволь народу — всяких прихлебателей, если называть вещи своими именами, — готовых с радостью затолкнуть тебя обратно и захлопнуть крышку.
Как я уже сказал, я всё ещё учусь. И часть этого непрерывного образования — поиск голоса, который будет только моим. Надеюсь, в этом направлении я продвигаюсь большими шагами.
Джо Р. Лансдейл: Кажется, вы однажды говорили, что во время работы стараетесь меньше читать художественную прозу, опасаясь непроизвольного влияния. Но ведь вы пишете почти постоянно. Когда же вы вообще находите время для чтения? И если не хоррор, то что тогда?
Роберт Маккаммон: Я ничего не забываю. Правда. Память у меня как губка, и я ужасно боюсь написать что-нибудь, а потом услышать: «Эй! Эта штука Маккаммона точь-в-точь рассказ из журнала Doc Savage за 1936 год!» Серьёзно. Поэтому я стал значительно меньше читать в своём жанре: мне не хочется придумать великолепную идею, а на середине романа понять, что её ядро взялось из вещи, прочитанной шесть или семь лет назад.
Теперь я читаю художественную прозу только между романами и очень тщательно выбираю. Но читаю каждый день — историю и биографии. Каждый год задаю себе отдельную тему: несколько лет назад это была Американская революция, затем Гражданская война, потом Вторая мировая. В этом году моей темой станет жизнь Наполеона, и я только что закончил огромную книгу Дэвида Чандлера с совершенно уместным названием The Campaigns of Napoleon.
Джо Р. Лансдейл: Далеко не вся ваша проза происходит на Юге, но, на мой взгляд, лучшие произведения связаны именно с ним. Есть ли в ландшафте и людях Юга что-то, что особенно располагает к тёмной прозе — будь то сверхъестественный ужас или человеческие страдания в пьесе Теннесси Уильямса?
Роберт Маккаммон: Когда-то я сопротивлялся определению «южный писатель». Знаете, какая картинка возникает у меня от этих слов? Какой-нибудь франт сидит под магнолиями, пьёт виски и стонет, что писателей калибра Уильямса и Фолкнера больше никогда не будет. Большинство знакомых мне южных литераторов по-прежнему воюют в Гражданской войне и буквально истекают претенциозностью. Я не выношу этого дерьма. Не люблю «писателей», которые раз в два-три года публикуют один рассказ и потом рассуждают о муках искусства. Если ты настоящий писатель, ты просто делаешь свою работу — и к чёрту позы. «Южные писатели» в массе своей будто ждут подачки, как беженцы времён Реконструкции, и я не хотел иметь ничего общего с этой братией.
Но в одном я ошибался: в силе самой земли. На Юге действительно есть поэзия, которую я только начинаю понимать. Я люблю жить на Юге. Люблю тёплые зимы и жаркое лето, утренний туман, светлячков по ночам. Это великое, богатое место — и всё же здесь есть одиночество, возможно, восходящее к старой «культурной» цивилизации, уничтоженной Гражданской войной.