Служба продолжается - Вильгельм

Нарва, 19 ноября 1700 года

Снег шёл поперёк земли.

Он не падал, не кружился и не укрывал поле привычной белизной. Его гнало со стороны реки плотными серыми полосами, и каждая такая полоса на несколько ударов сердца стирала людей, пушки, земляной вал и чёрные колья рогаток.

Потом ветер рвал завесу.

Впереди снова возникали мокрые спины преображенцев, а за ними — ничего. Только мутная пустота, из которой били шведские барабаны.

Гренадер слышал их слишком хорошо.

Свой полковой барабан потерялся в грохоте ещё после первого залпа. Команды тонули в ветре. Порох на полке отсыревал. Пальцы в шерстяных перчатках не слушались. Зубы стучали не столько от холода, сколько от той нехорошей дрожи, которую он уже знал по другой жизни и другим полям.

Она всегда начиналась раньше страха.

Тело уже понимало, что сейчас случится, а голова ещё делала вид, будто всё можно исправить. Что может повезти. Что эта прекрасная, но чертовски ревнивая девица Фортуна ещё раз повернётся к нему лицом.

— Фитиль береги! — заорал справа сержант Колобов. — Береги, олух, не в бане!

У гренадера не было фитиля.

В руках он держал тяжёлое кремнёвое ружьё, уже дважды давшее осечку. Он вытер полку большим пальцем, обжёгся о металл и выругался так, что Колобов, услышь он, непременно отвесил бы затрещину за слова, которых в русском языке ещё не полагалось.

Но сержант не услышал.

Из метели пришёл первый шведский залп.

Воздух ударил сразу сотней злых щелчков.

Кто-то впереди вскрикнул, будто его окликнули. Человек в третьей шеренге сложился на колени, уткнулся лицом в спину стоявшего перед ним и медленно сполз.

Гренадер успел подхватить его за ворот, но рука сразу стала тяжёлой.

Под пальцами хлынуло горячее.

— Не держи! — Колобов наконец увидел. — Мёртвый. Равняйся!

Он отпустил.

Так было правильно.

Именно так поступил бы любой человек, который хотел остаться живым в строю. Мёртвого вынесут потом, если будет кому выносить.

Сейчас промежуток надо закрыть.

Плечо к плечу.

Приклад к сапогу.

Не дать соседям увидеть дыру и подумать, что через неё уже можно бежать.

Гренадер шагнул влево.

Его звали иначе — прежде.

Здесь имя произносили непривычно, обрезая и переделывая на свой лад, а он давно перестал поправлять. За несколько месяцев чужая одежда успела пропитаться его потом, чужое ружьё набило синяк на плече, чужие ругательства стали понятны раньше некоторых команд.

Он научился есть чёрный хлеб, не разглядывая, что по нему ползает.

Спать рядом с десятком храпящих мужиков.

Просыпаться за миг до того, как дежурный пнёт в сапог.

Только время своим не стало.

Он знал, какой сегодня день.

Знал название крепости.

Знал фамилию короля по ту сторону метели.

И знал, чем должна закончиться эта битва.

Знание не помогало.

Оно лежало внутри холодным камнем.

Русские должны были проиграть.

Не когда-нибудь к вечеру.

Не после долгого правильного сражения.

Сейчас.

Шведы ударят под прикрытием снегопада, прорвут растянутый русский вал, управление рассыплется, мост через Нарову захлебнётся людьми. Гвардия устоит дольше остальных, но армия перестанет быть армией.

Он помнил это из книжки с картами, которую когда-то листал лениво, потому что школьные войны казались давно закончившимися, скучными и потому совершенно безопасными.

На книжной странице стрелы были ровными.

В жизни первая шведская шеренга неожиданно вышла из снега в тридцати шагах.

Лица под треуголками казались серыми. Рты раскрывались в крике, которого почти не было слышно. Синие кафтаны двигались плотной стеной.

Передние не стреляли.

Шли с примкнутыми багинетами, доверяя метели, скорости и тому, что русские сломаются раньше удара.

— Пли! — надорвался кто-то из офицеров.

Преображенская линия вспыхнула неровно.

Часть ружей промолчала.

Гренадер нажал на спуск и на этот раз получил в лицо пороховым дымом. Приклад лягнул плечо. В синей стене человек откинулся, другой переступил через него, и расстояние продолжило сокращаться.

Перезарядить уже не успевали.

Гренадер развернул ружьё, выставил клинок.

Слева молодой Федька-барабанщик, неизвестно зачем оказавшийся в первой линии, держал короткую шпагу обеими руками.

Губы у мальчишки посинели.

— Назад его! — крикнул гренадер.

— Куда назад? — рявкнул Колобов. — Там тоже швед!

Сержант оказался прав.

За валом, ближе к лагерю, уже стреляли.

Оттуда катился гул, совсем не похожий на управляемый бой. Кричали возницы. Ржали лошади. Над бруствером мелькнул человек без шапки, за ним другой.

Оба бежали не к позиции, а от неё.

И этот бег передавался быстрее любого приказа.

Шведы ударили.

Первый клинок скользнул по стволу.

Гренадер шагнул в сторону, толкнул древко вверх и всадил штык под рёбра противнику.

Тот оказался удивительно молодым.

Светлые ресницы.

Красная от холода кожа.

Он выдохнул гренадеру в лицо — кисло, хлебом и страхом, — вцепился в ремень и потянул за собой.

Выдернуть штык не удалось.

Гренадер бросил ружьё, выхватил тесак и едва успел встретить следующего. Удар пришёлся в гарду, кисть онемела. Он боднул шведа лбом — не по правилам, не по здешней науке, — ударил сапогом в колено и услышал хруст.

Рядом Колобов работал ружьём как ломом, хрипел и ругался уже без всякой заботы о языке.

Линия держалась три минуты.

Может быть, пять.

Потом справа кто-то закричал, что генералы сдались.

Слева крикнули, что мост рухнул.

Ни то ни другое пока не могло быть известно, но правде и не требовалось быть правдой.

Достаточно было, что люди услышали.

Задняя шеренга подалась.

Один человек пятился, продолжая держать ружьё перед собой.

Второй развернулся.

Третий увидел спину второго и решил, что приказ на отход уже был.

Через несколько ударов сердца строй превратился в толпу, а толпа в тесном проходе между валом и обозными телегами двинулась туда, где казалось свободнее.

— Стоять! — поручик Аничков выскочил перед бегущими с обнажённой шпагой. — Преображенцы, стой!

Его сбили с ног собственные солдаты.

Гренадер схватил Федьку за ворот, дёрнул к перевёрнутой телеге.

Над головой прошла пуля.

Щепа ударила в щёку.

Колобов отступал рядом, лицом к противнику, пока чьё-то ружьё не ткнулось ему между лопаток.

— Стой, мать твою! — сержант обернулся и ударил бегущего поперёк лица. — Назад, сказал!

Его голос исчез в общем рёве.

Вот оно, подумал гренадер.

Не торжественная дата.

Не аккуратная стрелка на карте.

Поражение оказалось сотней отдельных людей, каждый из которых делал совершенно понятную вещь: отступал от клинка, искал командира, тащил раненого, спасал лошадь, оглядывался на соседа.

Никто не собирался губить армию.

Армия погибала сама, потому что каждый видел перед