Служба продолжается - Вильгельм

Русская батарея справа, услышав стрельбу, дала залп по шведскому флангу.

Там тоже вспыхнул необычно яркий огонь.

Слабее.

Дальше.

Но его увидели все.

Гренадер понял:

дело не в нём одном.

Что-то вошло в мир.

Или всегда было здесь — и только сейчас проснулось.

Он лишь первым сунул руку туда, куда человеку, возможно, вообще не следовало совать.

От этой мысли стало страшнее, чем от шведов.

Второй выстрел едва не убил расчёт.

Ствол раскалился.

Лафет треснул.

Лебедева бросило на землю.

Но проход снова очистился.

Аничков приказал откатить пушку и больше не стрелять.

Колобов собрал вокруг неё почти полный батальон, хотя люди были из разных рот и плохо слышали команды.

Шведский натиск не остановился.

Он только потерял несколько минут.

Иногда победа держалась именно на них.

Позднее историки напишут о стойкости гвардии, своевременных решениях русских офицеров, ошибках шведского командования и метели, изменившей ход боя.

Всё это будет правдой.

Пока у одной разбитой пушки собирали строй, Семёновский полк удержал свой участок.

На другом конце лагеря русская конница не ушла к мосту, а развернулась.

Не сдавшиеся офицеры связались друг с другом.

Несколько шведских батальонов, прорвавшихся внутрь укреплений, оказались отрезаны от поддержки.

Шведский удар, который должен был расколоть армию, завяз в русских укреплениях.

Битва продолжалась до темноты.

Гренадер стрелял из подобранного ружья.

Таскал ящики.

Дважды ходил в штыковую и почти не помнил второго раза.

Боль под рёбрами возвращалась при каждом сильном испуге.

Иногда от его ладоней шёл пар.

Один раз пуля, летевшая в лицо, словно споткнулась в воздухе и ударила в плечо уже без прежней силы, оставив огромный кровоподтёк.

Но повторить это по желанию он не мог.

И потому предпочитал считать случившееся удачей.

К вечеру шведы начали отходить.

Никто не поверил сразу.

Солдаты продолжали стрелять в метель, пока офицеры не запретили тратить порох.

Потом из темноты принесли знамя, захваченное у шведского батальона.

Люди закричали.

Но крик быстро стих.

Слишком многие лежали вокруг.

А живые слишком устали.

Колобов сел у погасшей пушки и позволил перевязать руку.

Аничкова унесли в лазарет.

Лебедев ходил кругами возле треснувшего лафета и повторял, что такого выстрела быть не могло.

Федька уснул, обняв барабан.

Гренадер сидел на перевёрнутом ящике и держал ладони над маленьким огнём.

Кожа на правой была содрана почти до мяса.

Под ногтями осталась бронзовая зелень.

Ничего не светилось.

Не дрожало.

Не доказывало случившегося.

Он попытался согреть пальцы так, как днём нагрелось орудие.

Огонь погас.

— Не балуй, — сказал Колобов.

Гренадер поднял голову.

Сержант смотрел на него без суеверного ужаса.

Скорее с тяжёлым раздражением человека, которому только что добавили работы.

— Я не…

— Не знаю, что ты там не. При офицере рот разевай, а мне скажи: ещё можешь?

— Не знаю.

— Плохо.

Колобов затянул узел на перевязи зубами.

— Когда человек знает, что может, от него польза. Когда знает, что не может, тоже польза. А от твоего «не знаю» одни хлопоты.

— Согласен.

— Ишь, согласен он.

Сержант помолчал.

— Ладно. Живой?

— Вроде.

— Тогда спи. Утром разберутся.

Разобрались не утром.

Пётр прибыл к армии на следующий день, загнав по дороге двух лошадей.

Вместе с ним приехали офицеры, писари, лекари и люди, которые уже знали, какой должна стать вчерашняя победа на бумаге.

Царь прошёл по укреплениям.

Осмотрел трофеи.

Обругал генералов.

Обнял раненого Аничкова.

Велел повесить одного интенданта, прежде чем выяснилось, что тот погиб ещё в начале боя.

К гренадеру пришли после полудня.

Его поставили у палатки без ружья, с перевязанной ладонью и засохшей кровью на кафтане.

Колобов стоял в пяти шагах — мрачный и выбритый кое-как.

Лебедев принёс кусок оплавленного металла от затравочного отверстия.

Федьку не пустили, хотя тот пытался пролезть между взрослыми.

Пётр оказался выше, чем гренадер представлял по портретам, и моложе, чем полагалось памятнику.

Он шёл быстро, не позволяя свите правильно разместиться вокруг.

Остановился близко.

Сначала посмотрел на перевязанную руку.

Потом на лицо.

Гренадер приготовился к вопросам о полке, происхождении, вере и о том, кто научил его колдовству.

На половину из них хороших ответов у него не было.

Царь показал на кусок орудия в руках Лебедева.

— Что ты сделал?

За спиной Петра молчали генералы.

Колобов шумно втянул носом воздух.

Ветер тянул от реки гарью и мокрым снегом.

Гренадер мог солгать.

Сказать о тайном знании.

О Божьем знамении.

О воинском искусстве далёкой страны.

После прожитых здесь месяцев он уже успел понять: уверенный ответ обычно ценится выше правдивого.

Но уверенного ответа не существовало.

— Не знаю, государь.

Пётр всмотрелся в него внимательнее.

Потом улыбнулся.

Не доброй улыбкой.

И не злой.

Такой, от которой у людей вокруг внезапно появлялось слишком много новой работы.

— Вот и узнаем.

Сахель, 24 сентября 2025 года

Мина легла за стеной, и жёлтая пыль вошла в комнату раньше звука.

Андрей увидел, как она выдавилась из щелей вокруг заколоченного окна, тонко обозначила лучи фонарей и зависла над полом. Потом ударило. Железная дверь дёрнулась в петлях, с потолка посыпалась штукатурка, радиостанция на столе подпрыгнула и упала набок.

Шум исчез сразу.

Не стал тише — исчез. В левом ухе остался высокий стеклянный звон, в правом сердце глухо отсчитывало удары. Рядовой Самойлов сидел у стены с наушником, прижатым к голове, и что-то кричал, широко открывая рот. Андрей видел мокрые зубы, блестящие в красном свете дежурной лампы, но не слышал ни слова.

Третья контузия научила его не доверять первым ощущениям.

Он провёл ладонью по затылку, проверил, нет ли крови, потом показал Самойлову два пальца.

Связист сначала уставился непонимающе, затем тоже поднял два.

— Сколько? — спросил Андрей и не услышал собственного голоса.

Самойлов ответил. По губам получилось «два».

Сознание было на месте. Зрение не двоилось. Тошнота привычная, не хуже. Значит, работать можно.

Он поднял рацию, вернул аккумулятор, который от удара отошёл в гнезде, и ткнул кнопку передачи.

— «Узел», я «Майами». Приём.

В наушнике за треском возникло далёкое бормотание. Слух возвращался кусками: сначала низкие звуки, потом шипение, а поверх всего тонкая нота, будто где-то рядом постоянно работал старый кинескоп.

— «Узел», я «Майами». Западный цел. Миномёт у них пристрелян по старому командному. Меняем точку. Приём.

Ответа не было.

Самойлов покрутил ручку, посмотрел на Андрея и покачал головой.

— Ретранслятор лёг. Южных слышу, «Узел» не слышу.

— Савчука вызывай. Потом север. По кругу, пока не ответят.

— Есть.

Андрей поднялся. Правая нога отозвалась нормально, левая — с привычным