Моридун - Владислав Артурович Кузнецов
Отдавать меч — уже свой! — в руки отца Луция не хотелось. Немайн пришлось буквально превозмогать себя. В памяти причин не сыскалось, кроме теоретического понимания, что она-Августина выросла в походном лагере посреди большой войны, видела, как в него врываются враги, выжила чудом и доблестью приставленной отцом охраны. И всё-таки она вымучила из себя просьбу:
— Святой отец, благословите оружие сие, и примите ради освящения в алтаре храма сего.
Увидела сомнение на лице того епископа, что казался бывшим воином. Увидела яростный блеск глаз и одобрение — того, что воителем не был.
Отец Луций уже не осуждал и не одобрял, просто выполнял уговор. Принял оружие — слегка неуклюже, не приходилось ему прежде совершать столь странный чин. Выдержал шёпот одного из прелатов:
— В старые времена, кто убьёт пусть и на на брани, три года к причастию не допускали.
В другое ухо пел другой:
— И сказал Спаситель: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.»
Луций оглянулся, словно ища поддержки или осуждения у черно-белых ликов с мозаичных стен. Мученики и мученицы смотрели укоряюще, но чего было больше в этих взглядах? Упрёка за неготовность смиренно идти на заклание? Или сожаления, что между ними и жестокой судьбой не встал воин с ярящимся на солнце мечом?
Немайн без оружия чувствовала себя маленькой, слабой и беззащитной, но нашла в себе силы напомнить:
— Заповеди «не убий» отнюдь не преступают те, кто ведёт войны по полномочию от Бога или, будучи в силу Его законов, то есть ввиду самого разумного и правосудного распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью.
Слова Аврелия Августина, сказанные в два выдоха, придали сил отцу Луцию. Он зашагал по плиточному полу, попирая ногами остатки языческого капища. Раскрыл ограждение алтаря, на миг замялся — после чего вступил в струящийся сверху свет. Окна квадратной башенки над алтарём в ясные дни исправно заполняли алтарь радостным светом, оставляя прочие части храма в загадочной и чуточку скорбной полутьме. Меч полыхнул весёлыми искрами полированных каменьев, ножны добавили к ним мягкое сияние начищенной бронзы. Тови казалась живой, чудесной и заслуживающей благословения. Отец Луций вдохнул поглубже и решительно положил ждущее таинства оружие на жертвенник, рядом с дароносицей, прочитав строфу, которую Немайн узнала сразу: «Благословен Господь, твердыня моя…» Псалом Давида против Голиафа. Римский приор назвал его сто сорок четвёртым псалмом, и на Немайн дохнуло холодком раскола. Католики. У них даже Давид и Голиаф сдвинуты на единицу, будто Библия — это таблица, в которой римский архиепископ волен по своему усмотрению переставлять числа.
Так случалось каждый раз: если глава римской миссии показывал себя с хорошей стороны, немедленно что-то напоминало о его неправильности и чуждости.
— Ну хоть не на престол, — буркнул между тем епископ-воин.
Немайн кивнула.
— Тогда меч пришлось бы оставить в алтаре, — сказала она, — и использовать… ну, скажем, для обороны храма от святотатцев.
То, что меч пристроили не со священными предметами, а со служебной утварью, даже хорошо. Символично. Тови освящается именно для службы, зачастую — неправедной, хотя и не греховной.
Дело было сделано. Немайн глянула на одного прелата, на другого. Обложили, сейчас начнут препарировать душу словами. Дёрнула по-очереди обоими ушами.
— Время уже за полдень, — сказала. — Я обычно в это время молюсь Господу нашему. Я сделаю это, и тогда мы хорошо, обстоятельно побеседуем. Хорошо?
Отец Луций против воли приподнял уголки губ. Он-то знал, что из себя представляет полуденная молитва Немайн. Приезжим епископам только предстояло это узнать, и это будет довольно интересный опыт.
* * *
Немайн была в храме — и далеко-далеко, в других местах и временах. Сидела на границе света и полумрака, в привычной уже коленопреклонённой позе с поднятым вверх, к фреске с ликом Спасителя, лицом. Парад воспоминаний проходил перед глазами, и ей приходилось решать — важные они или нет. Сейчас, когда она поняла свою суть, было очень интересно отдирать наложенные на другой мозг воспоминания Жрицы — и надеяться, что под ними, точно под написанными на скоблёном пергаменте буквами, проявится другой текст: память Августины-Ираклии, восточно-римской августы.
Было страшно, очень страшно потерять хотя бы кусочек себя, затереть по недомыслию что-то важное для её нынешнего характера — и одновременно до безумия интересно и азартно. Казалось, будто после тяжёлой болезни проявляются новые воспоминания: совершенно другая жизнь, и одновременно совершенно своя. Немайн удивлённо пересматривала видения из двадцать первого и из седьмого века. Там и там была она. Разная, но она. Никакого противоречия. Никакого отторжения.
Немайн улыбалась — слегка-слегка, кончиками губ и изгибом полуприкрытых ресниц. Тихо, неразборчиво для людей вокруг, шептала слова на всех языках, что стали родными, и русский мешался с царским парфянским, и среди этой странной смеси журчала классическая латынь и звякал железом говор позднеримского военного лагеря.
Сквозь воспоминания просвечивали тени людей — прелатов, ученицы, подруг, правителя и его невесты… досточтимого Амвросия. Немайн слегка подвсплыла из грёзы, недоумевая: врач-то здесь зачем? С другой стороны, а почему ему и не придти в церковь? Стоит, никому не мешает… Немайн не мешает, это главное.
Вот вновь и вновь повторяющаяся сцена: перед усталыми глазами в поле 3D проектора смещается схема реактора. Узлы, на которых задерживается взгляд, увеличиваются, позволяют рассмотреть себя в подробностях. Жрица ищет убившую её ошибку — она ещё может успеть сделать хотя бы это. Воспоминание несёт с собой тень отчаянной решимости, азарта… возбуждения, вызванного лучевой болезнью. Терапия, боли, медленное отступление в никуда будут потом. Сейчас она, обречённая, чувствует себя спокойно и легко, разум фонтанирует идеями… которые память не сохранила. Видение тускнеет. Инстинкт требует сохранить воспоминание или отвергнуть. Немайн невесело, но это часть её сути, это неотчуждаемо.
Схема реактора истончилась и растворилась в глубинах памяти, рядом послышались шаги — то ли настоящие, по плиточному полу храма, то ли по покачивающемуся под ногами гулкому настилу моста через Босфор. Отец, резко вскочив на опухшие, нежелающие служить ноги, уверенной