Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

— Благодарю, Анна Иоанновна. Что бы я без твоих забот делала?

— Воду с уксусом бы пила и желудок портила, — ученица резким движением заткнула флягу. Немайн даже пожалела её немного. Мало того, что Анна, не желая того, обзавелась родством, за которое не глядя сносят голову, так ещё, похоже, заполучила, помимо действительно мудрой наставницы, третью дочь. Немайн ничуть не обольщалась насчёт своей способности жить в позднеантичном мире без посторонней помощи. Наполовину — пришелица из будущего, наполовину — императорская дочь. Со временем она всему научится — так и дети ведь вырастают.

А ещё, судя по выражению лиц стоящих вокруг людей, отчество на непонятном здесь языке к Анне всё-таки прилипнет. И станет «Иоанновна» в её семье обычным прозвищем-когноменом для девочек… даже если папу зовут по-другому.

Защитник, между тем, коротко заметил:

— Беседовать стоя неудобно, да и не стоит отвлекать людей, что пришли в храм явно не глазеть на нас. Я велел сервировать в базилике лёгкий завтрак. Не скажу, что там так уж нагромоздили яств, но уж чем Бог послал…

Немайн могла бы с ним поспорить. За немногие дни, что она ходила в церковь, по сути, спать, людей в храме прибавилось — причём именно в эти часы. Моридунцев она не осуждала, наоборот, радовалась, что горожане любознательны и ненавязчивы разом.

С другой стороны… спорить не хотелось. Гораздо лучше поговорить за трапезой, чем оказаться то ли подозрительным субъектом под допросом, то ли грешницей на покаянии. Так что — кивнула и пошагала за ним, раздвигающим толпу одним присутствием.

Этому ей тоже придётся учиться. У Клотена, у являющегося в грёзах императора Ираклия… да и у церковников тоже. Вот как отец Луций оттёр от неё и ученицу, и только что бывшую рядом Екатерину Глантауи — целую стефанофору! Но вот он дышит в полушаге и негромко говорит:

— Поговорить действительно надо, великолепная. Что люди чаще стали приходить во храм Божий, это хорошо. Но некоторые, похоже, молятся не на образы святых, а на тебя. Я велел служителям пресекать… но им уже раз пришлось убирать цветы, возложенные на место, где ты обычно сидишь. А ещё вот. Держи, это тебе.

Немайн приняла из его рук тонкую свинцовую табличку с нацарапанным текстом. Свинец был тёплым и чуть липким, будто его долго сжимали в кулаке перед передачей. «Почерк», если его вообще можно так назвать, был жуткий, латынь корявая, но понять было можно. И от понимания у сиды волосы начали дыбом вставать, уши развернулись строго назад и плотно прижались к голове, а глаза сузились в смотровую щель.

На табличке значилось:

«Свинец этот поднесён Немайн-Немезиде, да вселит она ужас в злых и ввергнет их в страдание! Пусть тот, кто украл у меня алую шаль из козьего пуха, подвергнется каре. Да потеряет вор кровь и здоровье, да обрушится на него то, чего мы просим у гневных богинь.»

Немайн действительно ощутила себя «гневной богиней», только в глотку вцепиться хотела не вору, а автору анонимки. Впрочем… «богиням» же писано. Возможно, подразумевалось, что Немайн знает, кто автор. Немайн пожалела, что автор жалобы так ошибся — или, судя по украденной вещи, ошиблась. Это же надо было так подгадить!

Как сида сумела задавить в себе злость — сама не поняла, и всё-таки — улыбнулась и почти весело проворковала:

— Так это к вигилам! Сразу два преступления: воровство и обращение к демонам с целью злоделания. Я тут причём?

— Так пишут-то тебе?

— Пишут Немайн-Немезиде, языческому божеству. Я не «та самая» Немайн, устала уже говорить. Просто зовут меня так. Флавия Немайн.

— Язычники… да и многие христиане видят в тебе «ту самую».

Немайн пожала плечами.

— Разъясняйте. Проповедуйте. Вообще — покажите, что вы умеете и желаете делать ту работу, за которую хотите десятину. Впрочем, могу вам немного помочь. Завтра будет освящение меча — могу пообещать бороться со злом и злоделанием.

Несколько шагов отец Луций молчал. Потом вздохнул, покачал головой.

— Знаешь ли, великолепная, я откажусь от такой помощи. Если сама Немайн-Неметона-Немезида-Сулис-Минерва-Афина-кто-там-ещё пообещает в церкви бороться со злом во имя Божие… Знаешь, сколько табличек в храм нанесут?

* * *

«Нагромоздили» в пиршественном зале базилики не то, чтобы скромно, но с некоей претензией на библейскую простоту: хлеба и рыбы. Пшеничные булочки, полюбившийся сиде «серый» хлеб для соусов, неожиданно пышные полоски ячменно-овсяных хлебцев соседствовали с любой рыбой, какую только можно вообразить, от полосок солёного тунца и селёдки «мгновенной» засолки до жареной на вертеле форели, тушёных в пиве угрей и даже вяленой акулы!

Всё, что могло попасться на крючок, попасться в ловушку или сеть, или стать жертвой гарпуна — было тут.

— Э, — сказала Немайн. — Сегодня что, четверг?

— Просто мы заметили, что любишь рыбку, — улыбнулась Екатерина. — Вот и решили подсластить неприятный разговор.

— Точней, полить его рыбным соусом!

Если диведцы в большинстве своём числили себя римлянами, а потом уже считались, кто из какого народа произошёл, то гарума на столе не могло не быть — разумеется, обильно сдобренного местными травами, особенно тмином, и разведённого маслом. Привозным, африканским, оливковым.

Слуг, что подали на стол дары морей и нив, прогнали. У дверей встала стража — не городские вигилы, всадники комитата Защитника.

— Лишних ушей нам не надо, — сказал Гулидиен. — Да, отец Луций, табличку с проклятием отдай мне: передам по принадлежности вместе с приказом тщательно расследовать дело. Малефиков в моих городе и государстве я не потерплю.

Приор кивнул и без особой охоты передал ему свинцовую табличку.

Пришло время начинать серьёзный разговор. Немайн решила выступить первой.

— Я не «та самая», — сказала она. — Кто слышал, тем напоминаю, кто не слышал — пусть услышит. Я не сестра и не жена Нуаде Среброрукому, я не сражалась с сынами Миля при Тальтиу, я не сидела вороной на плече Кухулина, я вообще вороной оборачиваться не могу. Я не обращала воинов в безумие во время схваток за быка из Куальгне, и я не предрекала разрушение Дома Да Дерга. Меня неправильно называть Бадб, Морриган, Немезидой и именами других добрых или злых языческих божеств — то есть, согласно Аврелию Августину, ангелов или демонов. Ну вот так мне с прозвищем повезло. Могла бы поменять, но отец Луций прав — не поможет. Глаза и уши останутся, и кто захочет увидеть во мне нечеловека — увидит. Вот так, преосвященные епископы, святой отец.

Замолчала. Сунула в