Моридун - Владислав Артурович Кузнецов
Старый и молодой львы. Опухшие от водянки ноги одного — пока не отнялись, чахоточный кашель другого — пока не кровавый. Они обнимаются, искренне, ища опоры друг в друге, на глазах народа и сената. Да видят все, пока эти двое живы — не будет раздора в семье, страна будет стоять и бороться! Немайн омывает надеждой и нежностью былой Августины Ираклии, но она-зрительница знает: это ненадолго. Видение тускнеет, но его тоже следует сохранить. Это — тоже часть Немайн…
Между тем досточтимый Амвросий осторожно приложил два пальца к шее сиды, несколько долгих мгновений отсчитывал пульс. Его пальцы привыкли различать малейшие нюансы пульса у раненых, замерли — ритм был странно ровным, как у человека в гипнотическом сне. Врач помрачнел.
— Дыхание поверхностное, кожа холодна, как у утопленницы. Зрачки сужены, но на свет — реагируют. Не эпилепсия. И не одержимость, тогда она вздрагивала бы от молитв. Больше всего похоже на летаргический сон… — он оглянулся на обступивших коленопреклонённую сиду клириков, — или на то, как молились египетские столпники. Если не разбудить — может умереть от истощения, как те монахи, что забывали есть.
Анна филиа Иоаннис покачала головой, не сводя глаз с неподвижной фигуры.
— Наставница умеет выходить из этого сама. Даже настойки не нужно. В прошлый раз она очнулась через полтора часа, — она улыбнулась и прибавила. — Сразу потребовала у меня яблочного отвара, я теперь ношу во фляге на поясе немного. И съела два варёных яйца, купленных у уличного торговца.
Урбан из Гвента поджал губы, бросил взгляд на епископа-ирландца, будто ища поддержки.
— А это не то самое, как друиды отпускали души из тела? Чтоб подслушивать врагов или насылать мор на скот? Я читал у Гильды Премудрого…
Анна и преосвященный Теодор переглянулись. В Валентии — не считая мест, где поселились ирландцы-федераты — друидов не видели уже лет четыреста. За это время правда о них перемешалась со слухами и досужими россказнями, враньём, которое чем страшней и занимательней, тем лучше. Урбан же явно нахватался из тех самых книг, где половину приукрасили, а половину выдумали римляне — их враги и гонители. Что особенно интересно, это был редкий случай, когда одни язычники совершенно не терпели других.
Анна вздохнула. Неподвижность — да, была похожа. Но наставница не принимала снадобий, не умащалась особыми мазями. Просто читала псалом, и…
И тут заметила лицо Клотена Флавия Гулидиена, Защитника Западного Берега, пожизненного префекта города Моридун, префекта Второго Августова легиона, и многая прочая.
— Твой Гильда — кусок дерьма, — преувеличенно спокойно сказал правитель Диведа. — Лжец и борзописец, именовавший «тираном» любого, кто не отписывал церкви половину земель и весь доход. Он оскорбил моего славного предка, признанного императором славного Защитника и законно избранного горожанами магистрата Вортипора Флавия, обвинив его в тирании — без доказательств, и в инцесте — потому что ничего другого не прилипало, а младшая дочь была его надёжной опорой в старости. По местным обычаям, он мой кровник, живой или сто лет как мёртвый, неважно.
Преосвященный Теодор примирительно выставил вперёд руки.
— Да, Урбан, — сказал преосвященный Теодор. — То, что писал Гильда — гневная филиппика, а не хроника. Я же видел филидов — они помнят истину. Я могу написать знакомому филиду письмо — если приложить пергамент для ответного послания, он пришлёт подробную справку, даже на неплохом греческом.
— Минимум неделя, — заметил Урбан. — А сейчас что?
— Сейчас, — сказал Гулидиен, — ты выдашь мне твой экземпляр «Слова» Гильды. Это подмётное письмо, которое те же саксы используют для того, чтобы доказать, что мы не заслуживаем ни своей свободы, ни своей земли. Оно заслуживает пламени.
Он говорил тем голосом, которым привык отдавать повеления, и отказ не рассматривал.
Преосвященному Урбану пришлось кивнуть, хотя драгоценной книги было жалко до дрожи в пальцах.
— О Немайн, — продолжил некороль Моридуна. — Сейчас нам довольно того, что её душа никуда не улетела. Она здесь, она всё слышит… даже ухом слегка дёрнула, когда ты, Урбан, высказывал свои опасения. Смотри, каяться придётся. Одного клирика она извиняться уже заставила.
Словно в подтверждение слов Клотена, пальцы Немайн дрогнули, будто перебирая невидимые чётки.
— Не мешайте, — повторил Гулидиен.
И сиде не мешали, пока последний образ грёзы не растаял, оставив после себя лишь холодный камень под коленями и далёкий голос, читающий псалмы. Немайн медленно открыла глаза — храм, люди, реальность. И она — уже другая. Самую чуточку, но другая.
Глава 23
ФЕХТОВАНИЕ СЛОВАМИ
— Мне страшно за тебя.
— Оставь свои заботы.
— Ты — господин себе.
— Куда себя мне деть?
— Вся жизнь — твоя.
— Ни четверти, ни сотой.
— Ты в силах изменить.
— Есть воск и медь.
— Взлететь ты можешь.
— Нет, могу истлеть.
— Ты лучше, чем ты есть.
— Оставь кадило.
— Взгляни на небеса.
— Зачем? Я отвернусь.
— Ученье есть.
— Но ты не научила.
— Я промолчу.
— А я, я обойдусь.
Франсуа Вийон
Моридун. Мансио. Храм. Базилика.
Как обычно после пробуждения, Немайн потянулась, как довольная кошка, чувствуя, как энергия наполняет каждую мышцу. «Грёза» действительно заменяла сон — полноценные несколько часов, причём из времён нормальной жизни, до того, как авария положила начало растянутому во времени умиранию или до тоскливого существования в родосской крепости, когда серая, бессмысленная явь мало отличалась от тоскливой полудрёмы. Во рту, правда, было неприятно сухо, да и живот подводило от желания поскорей пообедать. Обычно сида шла в церковь после полуденного перекуса, и то потом хотелось перехватить кусок. Анна сунула ей в руки уже открытую флягу, и сида немедленно отхлебнула.
Напиток во фляге ученицы был похож на больничный компот, каким поят в первый раз после операции — без сахара, мякоть отфильтрована. Мёд дорог, тростниковый сахар сюда не довозят даже как редкое лакомство, ну а мякотью Анна просто не желает забивать флягу. Стеклянный сосуд франкского производства, в отличие от обычных солдатских разъёмных баклаг мыть было неудобно, зато стенки не впитывали налитый напиток и не покрывались слизью.
Когда последние капли отвара отыграли приятной кислинкой