Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев
За Тамбол сказала своё веское слово Маруся, заглянувшая на совещание, прерванное Миловидовым по этому поводу. Краснея и смущаясь, став румяной, как зимняя заря, как только у блондинок получается, Климова сообщила, что состояние старшины опасений не вызывает, отёки спали, дыхание нормализовано. Про капельницы с глюкозой и физраствором, как и про дополнительные дозы адреналина, о которых я шепнул ей на ухо, выходя из палаты, ничего не сказала. Умница.
В пользу Удержина, известного мне и моим будущим современникам, как фуразолидон, а тут неизвестного почти никому, говорили цифры. Большие цифры, которыми оперировал товарищ Колесников, приводя статистику по одному из фронтов. Польза кишечного препарата была очевидна и бесспорна, особенно в сравнении с каким-то другим фронтом, на который «экспериментальных таблеток» не завезли.
Как вышло так, что ответы Зайцева на сложные, местами каверзные, а то и откровенно провокационные вопросы комиссионеров удовлетворили — я не знаю. Юрий Серафимович умудрялся как-то вовсе уж виртуозно перемежать правду вполне художественным вымыслом, а в особо напряжённых местах взывал к вечному — к авторитету и направляющей роли партии. При этих словах лица товарищей за столами осенялись идеологическим внутренним светом. Вот тебе и старый химик-виртуоз. Не иначе, у Пантелеича со Степанычем нахватался. Ну, или они у него.
— Прекрасно, товарищи, это прекрасно, — вполне благостно покивал в финале, после очередного упоминания о роли большевиков в мировой науке, заместитель наркома здравоохранения. — У кого-нибудь остались вопросы к докладчику?
— Это, бесспорно, прорыв, товарищи, прорыв в фармакологии и химии в целом, — начал Жаров. Теперь не гнусавя и не гундося, потому что нос у него задышал вполне прилично. — Но я предвижу ряд трудностей при оформлении результатов испытаний препаратов.
Зайцев вздрогнул, как человек, которому сперва сказали: «Вот вам ключи, квартира ваша!», а потом безжалостно: «Нет, мы пошутили, вы едете в Магадан, квартира вам ни к чему». Я напрягся, чувствуя, как сжались пальцы Оксаны на моей руке. Привычка ожидать худшего не подвела. Но такого я не ожидал.
— Ввиду очевидной пользы изобретений и их возможной широкой востребованности в народном хозяйстве, — продолжал Жаров, — вижу целесообразным следующее. Автором препаратов стоит признать известного в научных и медицинских кругах человека, обладающего весом и авторитетом, имеющего значительное число публикаций в отраслевых изданиях, в том числе международных. Вы, думаю, вполне можете быть в числе соавторов.
Глядя на него, я вдруг отчётливо вспомнил того Жарикова, что пророчил мне расстрел тогда, на тонущем плоту, что плыл через непроглядный туман, пересекая Днепр, унося нас от фашистов к своим. Тогда живых на том плоту едва не стало меньше, чем мёртвых, и пока я думал о том, как спасти оставшихся, кто-то думал о том, какую оценку могут получить мои действия с точки зрения партии и законов. Вот ведь странно как, второй подряд, и тоже фамилия на «Жэ». Да и всё тут, похоже, вот-вот готово было пойти через… эту букву.
— Это будет наилучшим решением, — пел Жаров. Дыша носом. Благодаря каплям Юрия Серафимовича. — Ведь у научного совета наверняка возникнут вопросы по автору, если его фамилия будет не на слуху? Да и в целом… Вы из какого сословия, гражданин Зайцев?
— Нитроглицерин. Быстро, — шепнул я Оксане, хотя она, кажется, и сама уже полезла в карман.
Я знал, что таблетки у неё были — она пару-тройку раз «выручала» ими Покровского, когда у того вместо срочной сердечной помощи оказывалась в бледневших пальцах пустая бумажка. Николай Сергеевич, блестяще и ответственно следивший за «четырёхсотым» и школой, в мелочах мог быть рассеянным. Особенно к себе, как любой из врачей.
Зайцев бледнел, хватая ртом воздух. Я подскочил вслед за женой, что уже вкладывала ему в рот красный шарик, и усадил старика, одновременно ослабляя ему галстук и расстёгивая верхний крючок на старого покроя сорочке. Пальцы мои не дрожали, в отличие от его синевших губ. А вот ярость начинала переливаться через край.
— Вот же ты с…
— Тише, Вань, тише. Так не помочь никому, — оборвала меня едва различимым шёпотом Окся, незаметно со стороны положив пальцы на кисть моей правой руки. И я только тогда заметил, что крючки на вороте Зайцева вырвал, а не расстегнул.
— Спасибо, родная. Спасибо, — кивнул я. И она только тогда убрала руку.
Убедившись, что Юрий Серафимович дышит, а на щёки понемногу стал возвращаться розоватый оттенок, сгоняя серые тени, я обернулся к президиуму. Вздохнул глубоко… и выдохнул. И так трижды. И только после этого начал говорить, отметив, какие разные выражения были на лицах товарищей.
Жаров, Колесников и Миловидов выглядели почти одинаково, как Ленин, Маркс и Энгельс на плакатах: коммунистические взоры обращены в такую же коммунистическую даль, мудрый прищур, готовность и дальше вести за собой, как велит наша партия.
Никитин с Панкратовым замерли, вероятно, тоже не ожидав подобного поворота событий, когда вместо признания и похвалы за проделанную невероятную работу автор получает… вот такое.
Взгляды Федотова и Игнатова были одинаковыми. Сквозь сильные очки у одного и из-под тёмных ресниц другого смотрели совершенно идентичные серо-стальные глаза. Если я хоть что-то понимал в людях, с такими выражениями на лицах, с таким прищуром убить человека — раз плюнуть.
— Благодарю от лица Юрия Серафимовича за высокую оценку его работы и дальнейших перспектив, товарищ Жаров, — начал я, молясь, чтоб не сорваться на крик и мат. Пока выходило.
В памяти всплывали один за другим случаи, о которых в учебниках даже в моём времени писать, видимо, стеснялись. Когда высокие лбы из министерств и ведомств делали точно такие же предложения изобретателям и авторам методик, невозможных, прорывных, революционных, опережавших время. Но авторы те, как люди чести, как учёные, понимавшие, что такое собственное достоинство, предложений подобных не принимали, считая оскорбительными. И методики с препаратами, которые были способны спасти сотни и тысячи жизней, либо ложились «под сукно», либо признавались чуждыми, вредными, шарлатанскими. Да, перегибы случались не только на местах, и рыба всегда гнила с одной и той же стороны, что в этом веке, что в прошлых, что в следующем.
— Уверен, решение товарища Зайцева, старого большевика, члена партии с 1925 года, вы примете и оцените по достоинству, — я говорил, чувствуя, что