Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

Федотов подался чуть ближе к столу, Игнатов наоборот отодвинулся. Не то дальнозоркостью страдал, не то с такого положения вскакивать и открывать стрельбу было удобнее. Во все стороны. Периферическое зрение отметило, что фигур вдоль стен стало больше, чем было при начале совещания, но стояли они, одинаковые, неподвижно. Понятно, выходит, из какого ведомства вольнослушатели…

— Ввиду упомянутого товарищем Жаровым и подтверждённым председателем комиссии высокого значения для народного хозяйства и нашей советской Родины… — слова будто сами находились, выплавляясь, как сталь, и кристаллизуясь, как алмазы в толще земли под гнётом невозможного давления, в горниле белой ярости. Ах ты, тварь, крапивное семя, как дед говорил! «Пользу мы признаём, но результаты забираем, а ваше имя никому знать незачем. Или вы, гражданин, анархист-индивидуалист?».

— В связи с трудностями и ужасами войны, которую ведёт весь Советский Союз, а также по той причине, что без руководящей и направляющей роли нашей, товарищи, партии, открытия были бы решительно невозможны, принято решение!

Я прямо чувствовал, как под недоумевающими взглядами из президиума бронзовело моё лицо, как начинал отдавать звонкой медью голос.

— Авторство лекарственных препаратов, всех, упомянутых сегодня, а равно как и методики чрескостного остеосинтеза при помощи аппаратов ЧКС-41 присвоить Генеральному секретарю Центрального Комитета Всесоюзной коммунистической партии большевиков, народному комиссару обороны СССР, Председателю Совета Народных Комиссаров СССР, дорогому товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину!

Первым захохотал товарищ Федотов. На половину мгновения позже к нему присоединился и Игнатов, занявший правильное положение за столом как-то неуловимо.

— Вот это решение, вот это я понимаю! Товарищ Сталин наверняка получит теперь премию! Сталинскую! — сняв очки и утирая глаза, стонал контрразведчик.

— Коба будет в восторге, я точно говорю! — вторил ему «секретарь».

А я заметил, как начавшие было нерешительно улыбаться обкомовские и наркомовские застыли. Наверное, в эту пору таким детским прозвищем называть Отца Народов и Великого кормчего мог не каждый. Очень и очень не каждый.

На опешивших от неожиданности товарищей из Наркомздрава смотреть было, как ни странно, даже приятно. Но на румянец старого химика — куда приятнее. Он, как и недавний старшина, явно раздумал помирать. И даже перспективы передать или переоформить какие-нибудь там патенты или авторские свидетельства, или как тут было принято, на главного человека страны его, кажется, не страшили. Или страшили, но не так, как перспективы отвечать на вопросы всяких на букву «Жэ» о том, к какому сословию принадлежал он сам и вся его родня до седьмого колена.

— И не говори! Ох, не зря слетал, точно не зря, — товарищ Федотов поднял, протёр, надел и поправил очки. Становясь совершенно серьёзным, будто в тех очках скрывался какой-то прибор, мгновенно вынимавший из человека всё веселье. — Думаю, товарищи, решение Юрия Серафимовича Зайцева станет первой ласточкой. И то, что каждый советский человек, сплотившись перед лицом врага, отринул мелкие частнособственические желания и осознал значение и роль…

— В едином порыве, — подсказал сидевший с таким же суровым выражением на лице Игнатов.

— Вот именно, — подтвердил чекист.

И они оба, не выдержав, фыркнули совершенно одинаково.

Комиссия постановила, что информацию о похвальном стремлении товарища Зайцева передадут в ЦК. Решения подобного уровня принимать следовало точно не им и не здесь. Судя по лицу Жарова, у которого снова потекли сопли, заверения коллег из «смежного» наркомата о том, что они лично проследят за тем, чтобы документ был доставлен и рассмотрен, ему совершенно не понравились. Но его никто не спрашивал.

Тут вообще больше никто никого и ни о чём не спрашивал.

И когда товарищ Мильштейн, вошедший с бледным Ходаком, невозмутимым капитаном госбезопасности и неизвестным плотным пожилым мужчиной, представил пожилого Никитину, как товарища Каюкова, нового секретаря по транспорту и строительству, главный партийный деятель Куйбышевской области тоже ничего спрашивать не стал, молча кивнув. О том, куда делся Сурин, внезапно почувствовавший, по словам первого зама начальника Управления Особых отделов, острое недомогание, тоже как-то не стали интересоваться. Это сплошь и рядом случалось, когда у граждан, «допустивших» или «не оправдавших», обострялись хронические заболевания или прореза́лись сердечно-сосудистые катастрофы, вроде инфаркта или инсульта. А что помощь не смогли оказать в эвакуационном госпитале — ну так это тоже бывает, народу много, врачей мало. Кто-то же должен составлять статистику по процентам летальности…

Крепкий и какой-то даже внешне очень основательный Каюков перезнакомился со всеми товарищами и сразу достал бумаги, подсев между Никитиным и сдвинувшимся чуть дальше Панкратовым. То, как посмотрела в появившиеся перед Владимиром Дмитриевичем листы товарищ Петрова, поправив свои сильные очки, и как она кивнула после Игнатову, от меня не укрылось. Но думать о том, кто и какую партию здесь разыгрывал, не хотелось совершенно. Я с одной стороны недавно, а с другой вполне достаточно давно жил в сорок первом году для того, чтобы предельно ясно понимать: здесь партию разыгрывать не стоило. Вообще.

Эмки выехали за ворота «Окружного» чуть за полночь. Прежде, чем выйти к автомобилям и отбыть, товарищ Федотов попросил разрешения у Крылова «ознакомиться с бытом военных врачей» и посмотреть, как устроились прибывшие для обмена опытом из Тамбова. Он, как сам сказал, обещал старым товарищам лично проследить, чтобы у опытных и нужных, хоть и молодых, специалистов не было нехватки ни в чём. Онемевший Александр Васильевич только кивнул, когда я сам предложил проводить чекиста в нашу с Оксаной каморку.

— Бедновато, — он осмотрелся, хотя там и смотреть-то, мягко говоря, не на что было.

Одна койка у стены, тумба, крашеная в цвет пола, красно-коричневым, пол, некрашеный ни в какой цвет по причине того, что был каменным, из плит. И две табуретки, когда-то, наверное, белых, по сравнению с которыми оставленные в прошлом доме нежно-голубые смотрелись бы просто верхом изящества.

— Нам хватает, Пётр Васильевич, — уверенно сказал я, продолжая думать о том, почему на общество и даже просто взгляды поверх очков от этого улыбчивого человека Оксана так остро реагировала. — Мы же только ночевать приходим, всё остальное время — там, в госпитале. Или в цехах, или в приёмном отделении, там, у вокзала. Или в школе, со зданием для которой обещали помочь товарищи из Наркомздрава.

— Помогут, — уверенно заявил Федотов, усаживаясь на койку, которая скрипнула как-то жалобно. Или даже жалко. И добавил тихо, глядя на мою жену:

— Слышал про Георгия.