Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Плоский ключик бесшумно отворил высокую, сложно скроенную дверь, и они вошли в просторную темную и гулкую переднюю. С мягким щелчком зажглось хрустальное бра, и Сферага с изумлением увидел под ногами пестрый восточный ковер. Взгляд его повсюду обнаруживал все новые свидетельства немыслимой в эпоху коммуналок роскоши: гардероб красного дерева, овальное зеркало в черной массивной раме, штофные с золотыми цветами обои на стенах, бархатные бордовые портьеры, загораживающие двери комнат. Угол одной из портьер приподнялся, и в переднюю выскользнул большой черный котище. Он вскочил на стульчик рядом со стойкой для обуви и уставился на потрясенного гостя злыми зелеными глазами. Блестящая шерстка на его спине образовывала нечто вроде гребня.
«Хребатый ящер», — мелькнула у Сфераги цитатка из читанного в детстве романа.
— Познакомьтесь, Магистр, — совершенно серьезным тоном произнесла Ада Натановна, — это Иван Вольдемарович, мой гость.
Сферага, не понимая, что делает, поклонился коту, и тот, равнодушно зевнув, удалился восвояси.
— Не сердитесь, Иван Вольдемарович. Он жутко ревнует меня к мужчинам.
Сбитый с панталыку гость растерянно улыбнулся, подумав: «Пусть его, лишь бы не муж».
— Раздевайтесь и проходите в комнаты, — сказала хозяйка волшебной квартиры, сама освобождаясь от пальто, которое деморализованный появлением ревнивого кота «джентльмен» забыл помочь ей снять. — Я сейчас.
Очутившись в «комнатах», Сферага изо всех сил старался не удивляться модерновой мебели и картинам на стенах. Тут был и «Остров мертвых» Беклина, и «Град обреченный» Рериха. Ивану Вольдемаровичу они казались подлинниками, впрочем, он всегда слабо разбирался в живописи. На кабинетном рояле лежали ноты. Гость полюбопытствовал — оказались «Хорошо темперированным клавиром» Баха. В простенке, разделявшем два узких, высоких окна, в углублении стояла китайская ваза с засохшими стеблями какого-то, отнюдь не садового, растения. Этот чертополох оскорблял своим диким степным видом немного пошловатый уют гостиной, и Сферага сразу проникся к нему симпатией, ибо ощущал себя здесь таким же дикарем. Мучимый страхом, что Ада, исполнив долг гостеприимства, все-таки выпроводит его в ночь и ему придется возвращаться в комнату-пенал, писатель начал разглядывать полотна, грозно напоминающие о зыбкости бытия, и страх его только усилился. Как назло в доме господствовала предупредительная мягкая тишина, которую хотелось расколотить вдребезги. Иван Вольдемарович обнажил клавиши рояля и занес над ними сжатый кулак, но легкий шорох за спиной остановил его.
Вернулась хозяйка. Облегающего, черного с белыми кружевными манжетами и воротничком, платья уже не было на ней, но сиреневый долгополый халат, плотно запахнутый у горла и, казалось бы, надежно драпировавший то, что оно — платье — столь откровенно подчеркивало, лишил Ивана Вольдемаровича проклинаемой им возможности остаться нынешним вечером в одиночестве.
— О, вы я вижу так скучали без меня, что решили помузицировать, — сказала она тоном держательницы светского салона.
Но Сферага промолчал. Не оттого, что был застигнут врасплох и растерялся, наоборот, быть может, впервые за всю свою малосчастливую жизнь он не чувствовал себя виноватым перед женщиной, в которую был влюблен. Не было нужды и в стыдливо-ироническом самооправдании, которым он обычно обволакивал в своих мыслях естественные, но трудно осуществимые желания.
Сферага обогнул круглый и огромный, словно подробная модель плоской Земли, стол, взял руки женщины в свои и потащил ее (а не повлек) в черный проем двери. Магистр, выгнув хребатую спину и зашипев, преградил ему путь, но Сферага мягко, чтобы не причинить ущерба, отшвырнул кота. Первая комната была не освещена, но оказалась проходной. Это не устраивало Ивана Вольдемаровича, он желал не просто темного угла, но безвыходного тупика, из которого нельзя ускользнуть. Двери распахивались одна за другой, но все комнаты за ними казались Сфераге недостаточно потаенными. Ада следовала за ним через всю анфиладу, не говоря ни слова и не выдавая своих чувств даже дыханием. Наконец пытка пространственным протяжением закончилась. Как странное, двутелое и двухголовое, разнополое и единое одновременно существо, они ввалились в спальню, где еще не остыло сброшенное второпях платье. Здесь было все, что нужно обезумевшему мужчине, всю жизнь считавшему словосочетание «любовная страсть» неоправданным преувеличением, еще вчера боявшемуся даже намекнуть законной супруге о своем исконном праве, — мрак, тайна и то, что можно разделить в тщетном стремлении к обратному.
Глава четвертая. РОМАН НАПИСАН
1
Лизу Меркулов увидел, едва вошел в захламленный коридор общей квартиры на Большой Садовой. В шубке, перешитой из материного лисьего салопа, с узелком в руках она сидела, скорчившись перед опечатанной дверью его комнаты.
— Боже мой, Всеволод, за что же они тебя? — выдохнула она, когда он чуть-чуть ослабил свои объятия.
— Подлец какой-то донос написал, но я до него еще доберусь...
Не выпуская руки девушки, он сорвал печать со своей двери, и они вошли в сумеречную от задернутых грязных штор на окне комнату-пенал. Лиза была в ней впервые и стала рассеянно озираться, но Меркулов вновь притянул ее к себе.
— Лиза, милая, как же ты здесь очутилась? — спрашивал он, заглядывая в ее туманящиеся от внезапных слез глаза. — Неужели кто сообщил?
— Ах, боже мой, да никто... Я, знаешь, почувствовала... Вот встала сегодня утром и места себе не нахожу. Беда, думаю. На службу не пошла, прямо к тебе... а тут эта печать, и соседи твои ходят туда-сюда, ухмыляются мерзко, молчат. А одна баба, знаешь с таким плоским носом, словно прищемленным, говорит: «Вы, гражданочка, напрасно его дожидаетесь, приходите лет через пяток», и хохочет...
— Это Варвара, — процедил Меркулов, — уж я ей скажу!
— Нет, нет, — улыбнулась через слезы Лиза, — забудь. Вернулся, и хорошо. Да что же это я, — вдруг всполошилась она, — ты же голодный и...
Меркулов мысленно охнул: «Господи, какой же я осел, после камеры-то...»
Додумать он не успел. Словно маленький ласковый вихрь пронесся по комнате. Хозяин успел только отобрать у расторопной гостьи спичечный коробок и сам заняться растопкой чугунной печурки. Лиза, не теряя времени, нашла большой таз, поставила его на буржуйку и наносила чайником воды из общей кухни. Когда весело затрещали березовые поленья и согрелась вода, Меркулов,