Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Ада Натановна, я знаком с вами вот уже несколько часов, а до сих пор ничего не знаю о вас. Расскажите, пожалуйста, о себе, если, конечно, моя просьба не кажется вам бестактной.

— Отчего же, Иван Вольдемарович, извольте, — кротко ответила она. — Но только уж вы не удивляйтесь, и не считайте меня сумасбродкой, хорошо?

— Помилуйте, Ада Натановна, мне и в голову не придет такое! — воскликнул с преувеличенной искренностью Сферага, подумав мимолетно:

«Вряд ли тебе, красавица, удастся меня удивить, а вот если я тебе расскажу некоторые подробности своей биографии, ты-то уж точно сильно удивишься».

Но Ада все-таки сумела поразить его воображение. Собственно, рассказ ее был и не рассказ, а целая повесть. Иван Вольдемарович мог даже поклясться, что хитроумная кокетка воспользовалась прочитанной в какой-нибудь рукописи историей, из тех, что наполняют долгие ящики любой редакции. Ведь никто не станет рассказывать о себе так нарочито литературно, разно что с намерением поморочить голову собеседнику. Но вскоре Сферага и думать забыл о происхождении услышанного, и даже поймал себя на ощущении совершеннейшего правдоподобия повествования.

— Однажды на исходе Филиппова поста поднялась буря, какой старожилы не запомнят со времен царствования Анны Иоановны, — начала она глубоким грудным голосом народной сказительницы. — День смешался с ночью...

2

День смешался с ночью, а небо с землею; белыми вертящимися столбами ходил снег по площадям и улицам, оседая причудливыми сугробами в затишных местах. От буйной тяги в печах из труб вырывался огонь, ветер разносил искры, и только чудом в ту зиму не выгорело полгорода. Лишь в голодную кутью непогода оставила Москву. Праздничные лампады затеплились в домах, а когда разошлись в вечереющем небе облака, то одна за другой стали проклевываться звездочки, а над Сухаревой башней повис золотистый блин луны.

Игнатий Савельевич Зимин, бывший выпускник благородного пансиона при Московском университете, не желал в сочельник оставаться дома. Кухарка Фекла да камердинер Василий, домашние Зимина, сели было разговляться, когда барин вдруг объявил им, что едет к старому университетскому товарищу, статскому советнику Стрешневу Пантелеймону Ивановичу, от которого накануне получил письмо с приглашением, и велел Василию седлать мышастой масти смирного конька. Выходя из дому, Игнатий Савельевич напялил старый парадный синий студенческий мундир с золотыми пуговицами, малиновыми обшлагами и воротником, а поверх подбитый вытертым куньим мехом плащ. В довершение этого, весьма далекого от современной моды, костюма, Зимин нахлобучил треугольную шляпу и взял под мышку шпагу, как трость. Василий удивился такому наряду барина, но по обыкновению промолчал, в душе жалея его. Ведь дела Игнатия Савельевича были расстроены. На службу он не ходил, доходы от единственной его деревеньки крайне скудны, а то, что приносили ему стихи, тиснутые в журналах, смешно было даже считать за деньги. Дворовые Зимина надеялись на женитьбу барина, которая почти уж состоялась года два назад, да как-то не вышло. Как найти невесту, если сидишь день-деньской сиднем, изводишь чернила с бумагою, сам никуда не ходишь и к себе гостей не зовешь? Но Игнатий Савельевич не слушал пересудов в людской, глаза его горели лихорадочным огнем пиитического вдохновения, он верил в свой гений, не взирая на то, что в журналах частенько поругивали его вирши.

И вот мышастый, мягко похлопывая широкими копытами, понес своего странного хозяина по пересеченным лунными тенями улочкам Китай-города. Редкие прохожие дивились на всадника в треуголке, принимая его за ряженого, а сторожа, топтавшиеся у костра возле Покровских ворот, даже хотели загородить Зимину путь, но, приглядевшись, махнули рукой. Оказавшись за воротами, Игнатий Савельевич обогнул Чистые пруды и помчался к Трубной площади. Вот и нужный ему дом. Спешившись, неудачливый пиит постучал в калитку и вскоре был пущен на двор. Угрюмый холоп, отворивший ворота, взял конька под уздцы, а Зимин поднялся на крыльцо, по рассеянности даже не спросив малого о здоровье барина. В сенях от него шарахнулась какая-то девка. Снявши треуголку, гость вошел в переднюю господской половины.

Игнатий Савельевич ожидал музыки, говора гостей и хлопанья бутылочных пробок вина Шампань, помятуя, что товарищ его завсегда любил шумные празднества, поэтому еще в передней его поразили тишина и мрак. Растерявшись и не зная как быть, Зимин хотел было кликнуть кого-нибудь из челяди, но вдруг заприметил полоску света, пробивающуюся из-под одной двери. Стукнув в филенку, он услышал невнятный возглас, который можно с равным успехом принять и за приглашение войти, и за пожелание ступать прочь. Отворив все же дверь, он увидел большую комнату, едва освещенную свечою в шандале, стоящей прямо на полу. Игнатий Савельевич не сразу разглядел приятеля, огромной нахохлившейся птицей сидевшего в углу в глубоком вольтеровском кресле. Вокруг кресла на полу были раскиданы листы бумаги, испещренные неровными строчками.

— Пантелеймон? — позвал Зимин приятеля, пугаясь неживой тишины.

Птица в углу зашевелилась, из-за воротника стеганого бухарского халата выглянуло изможденное, заросшее щетиной лицо.

— Кто здесь?

— Это я — Зимин.

— Что ты здесь делаешь?

— Господь с тобой, Пантелеймоша, — забормотал Игнатий Савельевич, наклоняясь над ним. — Ты, верно, запамятовал, что пригласил меня.

Человек в кресле приподнялся, в полумраке влажно блеснули белки его глаз.

— Твоя правда, Игнатий, — сказал Стрешнев. — Прости, я задремал. Присядь на оттоманку, я сейчас велю вина принести и еще свечей.

Игнатий Савельевич огляделся и не без труда нашел в другом углу турецкий диван, тоже заваленный бумагою.

— Смахни на пол, — посоветовал Пантелеймон Иванович.

Зимин осторожно сдвинул листки в сторонку и присел на краешек. Хозяин дома встал, нашарил на столе колокольчик и потряс им. Дребезжащий звон меди показался Зимину слишком громким, он даже вздрогнул. На звук явился давешний холоп, угрюмо выслушал приказание барина и отправился его исполнять. Вернулся он не скоро, но зато с большим подносом, на котором стоял подсвечник с пятью свечами и большое блюдо с мясом и хлебом, следом прибежала девка с бутылкою вина и приборами.

При ярком свете беспорядок в комнате выглядел еще ужаснее, а ее обитатель и вовсе казался выходцем с того света.

— Что с тобой случилось, Пантелеймоша, — ужаснулся Игнатий Савельевич, — ты болен?

Стрешнев некоторое время не отвечал ему, сосредоточившись на разлитии вина по старинным серебряным кубкам.

— Давай прежде выпьем, — предложил он, — а после я тебе все открою.

Зимин лишь слегка пригубил, не отрывая взора от бледного, прорезанного морщинами, дряхлого лица приятеля, которого помнил полнокровным, пышущим здоровьем мужчиной, Статский