Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
— Мы паек получили к Новому году, знаешь, как бы неофициальный, — щебетала она, — просто чудо какое-то — и масло, и американские консервы, и сало, и шоколад, даже четверть литра коньяку выдали, представляешь!
— Коньяк — это замечательно, — бормотал, промывая уши, бывший арестант. — Постой, — он посмотрел на Лизу своими невидящими без очков глазами, — ты что же, все это сюда принесла, а Олимпиада Кондратьевна?
— Что ты, — возмутилась девушка, — там знаешь сколько всего! Конечно, я оставила часть продуктов дома, но кое-что и нам достанется.
Меркулова это ее «нам» согрело сильнее, чем разливающееся от раскаленной печурки тепло.
С умыванием было покончено. Счастливый писатель в единственном своем костюме, при галстуке, причесанный на пробор возглавил чудно сервированный стол. Лиза сидела напротив, на ней было «театральное» платье, на шее поблескивало янтарное ожерелье. Блики от жарких углей за печной дверцой вспыхивали багряными искрами в стаканах с коньяком, янтаре и глазах девушки, придавая облику хорошенькой московской барышни соблазнительные черты гоголевской панночки. Любуясь ею, Меркулов подумал, что когда-нибудь опишет это превращение в одном из своих романов.
— С Новым годом, милая!
Он поцеловал край своего «бокала», а Лиза повторила этот жест, добавив к своему поздравлению еще трудное для нее слово «любимый». Теньканью их стаканов ответил отдаленный бой башенных часов, это над притихшей к новогодней полночи Москвой вызванивали «Интернационал» древние колокола Спасских курантов.
Далеко за полночь, когда потрескивали в печурке остывающие угольки, а за тонкой стенкой хрипло орал пьяный водопроводчик, Меркулов и Лиза лежали, тесно прижавшись еще влажными от недавней близости телами, на узкой железной койке. Как это очень часто случается, после первого поцелуя, почти одновременно, они бросились друг к другу, и раскаленная метель страсти швырнула их в сладкую тьму, а оттуда в пустоту насыщения. Теперь они дремали бок о бок, как будто были первыми существами, оставленными морским прибоем на кромке до сей поры необитаемого берега.
— Знаешь, — шептала Лиза горячими губами в невнимательное ухо полусонного возлюбленного, — теперь я твоя жена, и ты должен знать обо мне все, все.
— Мгм, — вопросительно мычал Меркулов, оглаживая ее круглое, теплое плечо ленивой рукой.
— Нет, ты не спи, пожалуйста, а слушай! — тормошила его жена. — Сегодня все можно рассказывать, потому-что мы впервые...
— Да, да, я слушаю, — он потянулся к столу, где лежали у него папиросы. — Только можно я буду курить, иначе засну?
— Сегодня все можно, — повторила, словно в трансе, Лиза.
История Лизы была немудрящей, но Меркулов понимал, что ей необходимо выговориться перед ним, чтобы избавиться от прошлого, которое как облако в летний день висело над ее душой.
В начале семнадцатого года Лиза поступила кассиром в электротеатр Хонжонкова, что на Триумфальной площади. Сидела в маленькой комнатке и продавала в полукруглом окошечке входные билетики. Разные люди наклонялись к этому окошечку, чаще всего они безразлично совали деньги и забирали билеты, но были и такие, которым миловидная барышня-кассир глянулась. Толстые и усатые кошачьи физиономии при виде ее личика начинали сально ухмыляться и едва ли не облизывались. Каких только гадостей не наслышалась от них бедная Лиза. «Коты» вслух называли ее «аппетитным персиком», «кисой», «чертовкой», предлагали поразвлечься и трясли перед нею набитыми бумажниками. Вспоминая об этих приставаниях вечерами, Лиза частенько плакала. Конец ее слезам и страхам положил один поручик, случайно зашедший посмотреть какую-то глупую фильму. Он — «имени его я тебе все-таки не назову» — выздоравливал после ранения в одном из московских госпиталей и скоро должен был отправляться в действующую армию, куда-то в Бессарабию. Стоя в очереди в кассу, этот поручик стал свидетелем того, как один из «котов» сделал Лизе дежурное грязное предложение, и слышал гневную, со злой слезой, отповедь девушки. Она не видела начала событий и была удивлена, когда масляные кошачьи глазки вдруг выпучились в непонятной тревоге, вскоре сменившейся ужасом. Кто-то с большой силой затолкал голову приставалы в узкое окошечко кассы и препятствовал его попыткам освободиться. «Проси у барышни прощения, мерзавец», — рявкнул громоподобный, как почудилось испугавшейся Лизе, голос. «Кот» подергался, поерзал еще несколько секунд и сдался. Кончилось тем, что Лиза, выскочив из кассы, просила офицера пощадить прохиндея. Так они познакомились. После поручик рассказал уже влюбленной в него девушке что ненавидит этих «котов», или, как он их называл, «новых русских мерзавцев», за то, что они наживают скороспелые капиталы на военных поставках, когда другие на фронте расхлебывают заваренную ими свинцовую кашу.
Любовь у них была короткой, а разлука — вечной. Поручик вел себя как джентльмен. Дарил цветы, приглашал на прогулки в Нескучный сад, где они часами беседовали, прохаживаясь по аллеям или сидя за столиками в кафешантанах. Говорили о книгах, которые Лиза читала запоем, о театральных скандалах, о петроградской революции и никогда о войне. Рана поручика совсем зажила, вот-вот он должен был уехать, а на дворе стоял умопомрачительный май, и расцветшее девичье тело хотело мужской ласки. Это произошло просто, без ее слез и его равнодушного взгляда наутро.
Первая близость с мужчиной для Лизы стала ключом к собственной душе, она вдруг осознала природу своих смутных снов и внезапной задумчивости, которая поражала ее порой в самые неподходящие моменты, за что она нередко подвергалась упрекам. Чем была эта ночь для поручика, осталось неизвестным. Когда он уехал, Лиза страшно скучала по нему, писала письма, хотя и не получала ответов. Из газет она узнавала, что фронт рухнул, что большевики распропагандировали солдат, которые теперь с остервенением убивают офицеров, но, несмотря на эти страшные вести, все еще ждала и дождалась. На все ее письма пришел только один ответ, написанный товарищем поручика, нашедшим конверт с обратным адресом в кармане доставшейся ему в наследство продырявленной пулей шинели.
Меркулов выслушал этот рассказ с болью внезапно пробудившейся ревности. Нет, он вовсе не испытывал неприязни к безымянному и давно лежащему в земле сопернику, просто в эти минуты осознал, что за любимой женщиной тоже тянется шлейф неисцеленных переживаний, и ревновал Лизу не к человеку, а к призрачным образам прошлого, которые никогда не оставляют сердца. Чтобы утолить свою новорожденную ревность, он решил рассказать о другой Лизе, но, склонившись к жене, разглядел в сереньком мареве рассвета, что глаза ее закрыты, а грудь дышит в умиротворенном ритме глубокого, счастливого сна.
2