Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

нем горела лампа в плоском стеклянном голубом абажуре, и свет ее падал на холеное, длинное лицо с двойным подбородком склонившегося над бумагами человека. Его маскарадной пышности усы приподнялись в ухмылке, и он сказал: «Да, Всеволод Ильич, не убереглись вы. Жизнь в нашем городе требует осмотрительности. Если вы будете по-прежнему упорствовать в своем затворничестве, то в следующий раз так легко не отделаетесь. Вот вам мой совет: обратитесь к людям, к писателям, что вы там карябаете в одиночку. Сейчас не царское время, сейчас са-авсем другое...» «Позвольте», — пробормотал Меркулов, но у него перехватило дыхание. «Прошу не перебивать меня, — сурово сказал человек за столом. — Мне поручено курировать вас. Кем, не спрашивайте. Вы ведь получили послание? Так вот — это предупреждение. Будьте крайне осторожны с теми, кто предложит вам бескорыстную помощь, особенно в делах литературных. Если будет нужно, я сам помогу вам. Я единственный ваш покровитель, которому вы можете доверять». Закончив, он подтянул к себе какой-то листок и что-то быстро на нем написал. В это мгновение лампа на его столе вспыхнула, превратившись в голубую звезду, и Покровитель с занесенным над бумагой вечным пером вдруг уменьшился, свернулся в сверкающий жгутик и сгинул, а Меркулов подскочил на своем жестком ложе, пытаясь выровнять дыхание, унять скачущее сердце, слепо таращась на пыльный серый луч, падающий из крохотного оконца под самым потолком.

Через два часа после утренней поверки бывшего офицера вызвали к следователю. Лысый пес революционного террора, розовея оттопыренными ушами, зачитал ему постановление об освобождении из-под стражи за недостаточностью улик.

— Ну что ж, и на этом спасибо, — сказал Меркулов, с наслаждением расписываясь в казенном листке, на котором стояла дата — тридцать первое декабря.

Тапер наигрывал нечто трагически-надрывное, когда на черно-белой плоскости экрана проступало надменное лицо Аэлиты-Солнцевой в амплуа женщины-вамп. Равнодушный к киноискусству, тем более к немому, Сферага частенько поглядывал исподтишка на Аду, до странности похожую сейчас на героиню фильма — то ли черты лица без сознательного усилия хозяйки подражали ее кумиру, то ли виноват был полумрак зрительного зала пересеченный пыльным лучом волшебного фонаря...

По правде говоря, Сферагу мучили сомнения иного рода. Ему казалось невероятным, что эта женщина могла столь легко согласиться на встречу с ним — мужчиной, которого дамы всегда замечали в последнюю очередь и как правило, только тогда, когда все остальные были уже заняты. Сфераге чудилась в ее приветливости некая корысть. Но какая, он не мог представить, по опыту зная, что редакционные сотрудницы недолюбливают литераторов вообще, никому не известных тем более. Даже в своем собственном мире, который он покинул по неведомой воле, Сферага не мог пожаловаться на чрезвычайную популярность, а здесь и подавно.

Надо сказать, что Иван Вольдемарович уже не был твердо уверен в том, что наблюдаемая им реальность лишь плод его собственного воображения. Слишком уж все вокруг вещественно: и вытертый плюш кресел в зрительном зале кинематографа, и пылинки, танцующие в электрическом луне над головами, и теплый локоть затаившей дыхание Ады Натановны, что лежал на подлокотнике рядом с рукой подавленного и растерянного Ивана Вольдемаровича. Нет, нет, мир этот, если и выдуман, то не им, а кем-то гораздо более талантливым, может быть даже гениальным!

Впрочем, все как раз могло быть наоборот. Он — Сферага — родился не в сорок пятом, а много раньше, в году этак восемьсот девяностом. И пригрезилась ему Москва не двадцатых, а восьмидесятых. Он фантаст-неудачник, придумавший странный и страшный мир и поверивший в него, аж до помрачения рассудка.

«Раскольников абсолютно прав. — покаянно думал Иван Вольдемарович, — я был болен и только теперь начинаю выздоравливать».

От этих мыслей Сферага, в конце концов, почувствовал головокружение. Ему даже почудилось, что под ним не плюшевое креслице в кинематографе, а обитое потрескавшимся красным дерматином сиденье в ресторане. И что будто бы он пытается опереться о мокрую столешницу, но руки все время срываются, и он из-за этого как бы ныряет под стол, а выныривая, видит перед собой напряженный гипнотический взгляд мистера Пиквика...

— Что с вами, Иван Вольдемарович? Вам плохо?

Сферага разлепил веки, удивляясь двум обстоятельствам. Во-первых, яркому свету, а во-вторых, нежному голосу, столь не похожему на уверенный баритон иностранца.

— Простите, я, кажется, задремал, — пробормотал он, с облегчением удостовериваясь в том, что находится в зрительном, а не ресторанном зале.

Фильм, видимо, закончился. Горели лампы. Публика, возбужденно переговариваясь, толпилась у выходов. Никакого Пиквика не было и в помине. Рядом стояла озабоченная Ада Натановна и протягивала флакончик духов.

— Потрите виски, — посоветовала красавица, в ярком сиянии электрических плафонов утратившая загадочное сходство с экранной Аэлитой. — Впрочем, дайте я сама.

Иван Вольдемарович позволил ей поухаживать за собою, наслаждаясь подлинностью своих ощущений.

Потом они вышли на залитую желтыми Триумфальную площадью У подъезда бывшего электротеатра толпились лихачи, хозяева частного гужевого транспорта, и вопросительно заглядывали в лица завороженной черно-белой грезой публики.

— Куда прикажете, товарищ, — обратился обладатель утратившей старорежимный блеск пролетки к сильно смутившемуся Сфераге.

— Нам недалеко, — решительно отрезала Ада Натановна и совершенно естественным движением продела маленькую ручку в кольцо машинально оттопыренного локтя Ивани Вольдемаровича. Они пересекли площадь и стали спускаться вниз по Большой Садовой в потоке таких же пар и стаек бурно спорящей молодежи. Нагло и бестолково гудели редкие автомобили, дребезжали трамваи. В густо-синем небе рокотал аэроплан, на него обращали внимание, задирая головы. Сферага ничего этого не видел, он напряженно соображал, что ему делать дальше. То есть, конечно, следовало проводить даму, а после возвращаться в чужую убогую комнату во враждебной квартире, где, как нетопыри в затхлом склепе, затаились в безоконных каморах злобные старушонки.

— Простите, Ада Натановна, — сказал он вдруг, — вы уж руководите мною, я не знаю куда идти, — прозвучало это двусмысленно, и он тут же попытался уточнить: — я хотел сказать, что не представляю где вы живете... то есть...

Ада Натановна, загадочно улыбаясь, посмотрела на него снизу вверх.

— Не смущайтесь так, Иван Вольдемарович. Я с удовольствием приму на себя роль вашей проводницы, и не только на сегодняшний вечер. Рудольф Романыч предупредил меня, что вы довольно долго болели и теперь вам многое кажется странным и незнакомым. Положитесь на меня.

Сфераге понравились ее откровенность, но что-то в ее словах все-таки кольнуло его обострившееся самолюбие, интонация, что ли? Однако близость красивой женщины так волновала его, что писатель предпочел остаться скорее послушным, нежели гордым, уповая на милость своей причудливой судьбы. Чтобы окончательно