Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

В гостиную вдруг входит Инге. На ней светлый плащ, в руках плоская коробка и коричневый пакет с названием магазина. Увидев меня, она задерживается на пороге не дольше, чем требуется для узнавания лицу.

— Надеюсь, платок не успели помять, — говорит она, быстро узнав меня.

— До Москвы ему ещё далеко, — отвечаю ей весьма благосклонно.

Ведь она красивая женщина и работает в симпатичном месте, а я ни в чем ее не подозреваю. То есть не должен, если Биндер мне не рассказал про нее и всю сеть. Так должен ответить всякий нормальный мужик, с которым красивая женщина заговорила первой.

— Тогда у него всё впереди.

Маргарита забирает коробку и сразу начинает спорить о размере чулок. Дитрих поворачивает голову к женщинам. Лемке остаётся над картами, но тоже слушает цену товара. Только Вайс не смотрит в сторону Инге.

Она достаёт из пакета пачку фирменных сигарет с белым фильтром.

— Это заказывал Генрих Оттович.

— Положите рядом, — говорит Вайс.

Инге подходит к столу со стороны серванта. Круглое зеркало над ним показывает её руки и левую половину лица Вайса. Между квитанцией и целлофаном на мгновение появляется край серебристой монеты. На ребре проходит хорошо видная косая зарубка.

Увидеть её можно, только оторвав взгляд от стола. Не увидеть — означает уйти без единственного предмета, который связывает Инге с Вайсом после свидетельства Биндера.

Я чуть переношу вес на левую сторону. Плечо отзывается тупой болью, зато зеркало целиком попадает в поле зрения. Вайс сам поставил мой стул так, чтобы для данного движения нашлось правдоподобное объяснение.

Я перевожу глаза на его отражение и возвращаю их к картам.

— Ваш ход, Андрей Николаевич, — говорит Вайс.

Он не повышает голоса. Дитрих всё ещё обсуждает цену чулок, Лемке поправляет карты, Инге кладёт пачку возле стакана с минералкой. Пауза получилась чуть длиннее карточной и короче той, которую заметил бы обычный гость, но Вайс ее заметил.

Я хожу трефовым тузом.

Вайс может положить семёрку и оставить меня без нужных очков. Вместо неё на сукно ложится трефовая десятка. Лемке добавляет червовую восьмёрку. Двадцать одно очко переходит ко мне.

На следующем ходу Вайс бьёт моего пикового туза трефовой семёркой, затем забирает последнюю взятку бубновым тузом. Лемке переворачивает мои карты, складывает очки и касается карандашом листа.

— Шестьдесят три, — произношу я.

— Вы знали раньше него, — говорит Вайс.

— Я видел свои взятки.

— И мои.

Он произносит свои слова без нажима. Дима возвращается с ножом и спрашивает, кто выиграл. Лемке отвечает за меня.

— Николаич? — Дима ставит нож возле пирога. — Три года отказывался и молчал, что умеешь играть.

— При шестидесяти трёх очках умение легко перепутать с удачей, — объясняю я.

Диме моего объяснения хватает. Вайс записывает шестьдесят три и проводит черту под числом.

Инге передаёт Маргарите сдачу, застёгивает кошелёк и прощается с комнатой. Вайса она не выделяет ни словом, ни взглядом. Возле меня снова задерживается, поправляя перчатку.

— Если командировку снова продлят, достаньте платок из бумаги. Шёлк не любит долгих складок, — ровно говорит она.

— Я запомню, спасибо за напоминание, — с видимым удовольствием я подхватываю диалог.

Она тут же уходит, ни на кого больше не взглянув. На площадке соседка спрашивает, нельзя ли одолжить немного дрожжей. Маргарита весело отвечает из прихожей, что дрожжи теперь существуют только внутри пирога.

Пачка сигарет остаётся возле стакана Вайса. Монеты не видно.

Маргарита снова объявляет перерыв, но Вайс просит раздать ещё одну партию до пирога. И снова все слушаются его без каких-либо возражений. Теперь сдаю я, Лемке держит двадцать два, на двадцати четырёх уступает. Дитрих продолжать не хочет. Вайс оставляет скат нетронутым и сразу объявляет гранд с руки.

Играет Вайс без показной красоты. Он не задерживает карту ради эффекта и не торопит защиту. Каждая взятка оставляет нам на один выход меньше, пока после восьмой исход не становится очевиден. Вайс всё равно доигрывает до конца.

— Шестьдесят четыре, — говорит он.

— Вот теперь узнаю Генриха Оттовича, — ворчит Дитрих. — А перед этим он занимался благотворительностью.

Вайс убирает крошку с сукна и тянется за стаканом. Манжета отступает, на потёртом ремешке видны те же советские часы, которые я заметил в воскресенье. Стрелки стоят на без двадцати двенадцать, хотя настенные часы недавно пробили девять.

Я успеваю увидеть циферблат, поэтому Вайс успевает увидеть мой взгляд. Манжету он поправляет не сразу.

— На заводе вам часто попадаются приборы, которым нельзя верить? — спрашивает он.

— Чаще, чем хотелось бы, — признаюсь я.

— Что вы с ними делаете?

— Сравниваю показания и ищу исправный.

— А если сравнить не с чем?

— Тогда приходится помнить, где прибор уже соврал.

Дитрих собирает свои карты.

— Вот поэтому советские инженеры не верят немецким приборам, — бурчит он.

— Я говорил не только о немецких, — отвечаю я. — Вообще про все приборы.

Дитрих принимает наш разговор за продолжение старого заводского спора. Вайс больше ничего не спрашивает.

Телефон в коридоре звонит долго. Маргарита снимает трубку и почти сразу зовёт Дитриха. Тот встаёт ещё весёлым, но у аппарата его голос разительно меняется.

— Какая температура? Нет, не укутывай. Я сейчас приеду. Врач что сказал?

Он возвращается за пиджаком, уже не вспоминая ни о картах, ни о ничьей.

— У мальчика жар. Простите, господа, мне нужно уйти.

— Я вызову машину, — предлагает Одинцов.

— Пока она придёт, трамвай уже довезёт. Мне ещё хлеб у остановки заказано взять.

Маргарита заворачивает ему два куска пирога. Дитрих сначала отказывается, потом прячет свёрток в карман и просит Лемке не считать незаконченный круг. Через минуту его шаги быстро уходят вниз по лестнице.

Если ребенок болен — ни одна разведка мира не станет с таким спорить.

За столом остаются трое, ровно столько, сколько нужно для ската. Лемке предлагает продолжить, но Вайс смотрит на настенные часы и внезапно отказывается.

— На сегодня достаточно.

Лемке заметно удивлён его отказом. Именно теперь каждый может получить карты, но Вайс уже складывает лист пополам. Причину он не объясняет, мне кажется, он уже получил все, что хотел, поэтому не станет оставаться здесь дальше.

«Или показал, что хотел, — есть и такое мнение