Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— На все версии людей не хватает никогда. Поэтому до утра не придумывайте новых, — предупреждает полковник.

— Понял.

— И не проверяйте по дороге, куда делся Вайс. Он уже знает, что вы умеете смотреть. Не сообщайте ему, насколько вам трудно остановиться, — это предупреждение, как мне кажется, уже совсем лишнее сейчас.

«Как будто меня не приказ западной конторы убрать Соболева заставил из кожи лезть и еще поэтому Биндера спасать, а я сам себе подобное развлечение придумал», — стало даже немного обидно.

Связь обрывается. Я выхожу из кабины и вижу, как продавщица у газетного киоска связывает непроданные пачки бечёвкой. В одном из этих номеров Биндер сообщил своей сети, что остался жив. К утру газеты уйдут на растопку и упаковку, а монета, переданная этим вечером, останется у Ковальчука.

Он мигает фарами с другой стороны улицы. Я направляюсь к машине, чувствуя через ткань пиджака твёрдый край свёртка.

У русского голоса появилось вероятное лицо. Я не знаю, нашёл ли его сам или получил из рук самого Вайса.

До утра нам всё равно предстоит смотреть именно туда, куда он недавно указал.

Западногерманская марка скоро поедет через ночной Дрезден в сложенном магазинном чеке.

Ковальчук держит свёрток двумя пальцами за самый край. Бумага успела пропитаться табаком от квартиры Бортников и немного размокла у меня в кармане, однако название магазина и время покупки ещё можно разобрать.

Серый «Москвич» с погашенными фарами стоит в переулке за почтамтом, двигатель работает неровно. За лобовым стеклом трамваи пересекают площадь, звенят на стрелках и расходятся по улицам. Последние посетители выходят из кинотеатра, дворник уже собирает у входа программки. Город ещё не лёг, просто закончился тот час, когда порядочный человек легко способен объяснить, зачем оказался на улице.

— Чек ваш? — интересуется Ковальчук.

— За платок, — приходится признаваться. — Лучше мне его вернуть.

— Какой платок? — Ковальчук еще ничего не знает про мой поход в «Эксквизит».

— Женский, серо-голубой. Куплен сегодня в «Эксквизите». Продавала Инге, — один несвоевременный вопрос тянет за собой лишние объяснения.

— Жене? — понимает майор.

— Да.

— Сами выбирали?

— Две женщины помогали. Инге и еще одна клиентка, — вздыхаю я.

— Тогда, если не понравится, виноватых будет трое, — резюмирует Ковальчук.

Ковальчук перестаёт рассматривать бумагу и смотрит на меня. Я слишком подробно отвечаю на простой вопрос, но после вечера у Бортников простых подробностей у нас почти не осталось. Майор достаёт из бардачка плоскую коробку из-под фотоплёнки. Свёрток помещается туда вместе с пеплом, прилипшим к сгибу. Крышку он оборачивает узкой полоской бумаги и расписывается поперёк стыка.

— Вайс после квартиры куда ушёл?

— Не знаю. Я за ним не пошёл, — пожимаю я плечами.

— Сами решили? — не верит мне Ковальчук.

— Гурьев запретил.

— Тогда запишем старшему лейтенанту первый разумный поступок за вечер, — удовлетворенно замечает майор.

Он убирает коробку во внутренний карман плаща и трогается. На переднем сиденье лежит папка, из неё выступает угол схемы Постплац.

«Значит, пока я играю вторую партию и делаю вид, будто думаю о козырях, здесь уже считают людей, окна и трамвайные пути», — становится понятно мне.

Ковальчук ведёт машину одной рукой, вторую иногда прижимает к правому боку, особенно на булыжнике. Пока он уверяет всех, что язва не мешает службе. Служба, насколько я вижу, его мнения пока не спрашивала.

— Полковник ждёт доклад к семи, — говорит он. — До этого мне нужен порядок «Крокуса». Текст, срок выхода, место, проверка при встрече и действия связного, если Биндера не окажется на площади.

— Это достоверно знает только Биндер, — напоминаю я. — Там может быть много оговоренных моментов, про которые мы еще не в курсе.

— Поэтому мы едем к нему. Вниз пойдёте один. Нашу охрану он пока переносит хуже вас. Вещи долго не хотел принимать и к люку не подходил, — рассказывает мне Ковальчук, как его люди спустили в подвал под прачечной раскладушку, одеяло и ящик сухого пайка с газовой плиткой.

— Сколько у меня времени?

— Двадцать минут.

— Он за двадцать минут только объяснит, почему торопиться нельзя, — сомневаюсь я.

— Не обсуждайте с ним сразу всю прожитую жизнь. Вам нужна только ее половина, — иронично советует Ковальчук.

К Йоханнштадту мы подъезжаем с набережной. Машина остаётся у закрытой мастерской по ремонту обуви. В витрине выставлены один женский сапог, подошва и картонная табличка, обещающая любую срочную работу всего за три дня. Ковальчук уходит первым, я жду возле остановки, пропускаю пустой вагон и пересекаю двор с другой стороны.

В заселённом блоке ещё горят окна. Молодая женщина снимает с балкона пелёнки, мужчина этажом выше держит радиоприёмник у открытой форточки и медленно поворачивает ручку настройки. Музыка появляется на несколько секунд, потом её снова съедает треск. Возле штабеля панелей сторож решает шахматную задачу в старой газете. Лотта лежит у его ног, но голову поднимает раньше хозяина. Узнав меня, один раз стучит хвостом по земле и снова кладёт морду на лапы.

Людей Ковальчука я не вижу, но за последние дни успел убедиться, что это приносит больше спокойствия, чем видимое присутствие трёх незаметных, о которых тебя заранее предупредили.

У служебного люка трижды громко царапаю ногтем по металлу. Ответ приходит не сразу. Сначала слышится движение засова, потом всё снова затихает. Клаус ждёт почти минуту и только после этого открывает, я тут же спускаюсь вниз.

В ночь с четверга на пятницу в кабельной камере пахнет сырым бетоном, мастикой и нагретой жестью фонаря. За эти дни запах не изменился, но сам Клаус изменился заметно.

Он уже не вскидывается на каждый звук над головой и не обнимает сумку во сне. Уже приготовился морально, что окажется в руках комитета и потом неизбежно МГБ, уже меньше боится будущего суда и расследования. На бухте провода теперь сидит человек, который успел примерить к себе несколько разных смертей и судеб, поэтому хочет знать, какую из них ему предлагают на этот раз.

В кабельной камере стало заметно теснее после того, как здесь появились складная койка, термос, две армейские кружки, аптечка, плитка и ящик с сухим пайком. На стене горит лампа под жестяным колпаком. Биндер всё равно держит рядом фонарик. Человеку дали свет, чистую перевязку и вооружённую охрану, но рука продолжает искать то, с