Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

Лемке сводит столбцы. Мой небольшой выигрыш целиком держится на партии, в которой Вайс напрасно отдал десятку.

Вайс берёт пачку сигарет, серебряная монета оказывается под его ладонью. Он придерживает ею край листа, пока надевает пиджак, затем убирает руку.

Марка лежит ровно на букве «С».

Федеральный орёл, потёртый кант, косая зарубка на ребре. Теперь случайным бликом её никак не объяснить. Инге принесла монету Вайсу, что-то сообщила ему именно таким образом, а он оставил её на строке Соболева.

— Спасибо за игру, Андрей Николаевич, — проявляет он вежливость.

— Вы оставили мне десятку, — вспоминаю я.

— Значит, ошибся, — равнодушно пожимает он плечами.

— Вы её помнили, — решаю поспорить я, чтобы увидеть его реакцию.

Вайс застёгивает пиджак и с интересом смотрит на меня через зеркало.

— Тогда зачем спрашиваете?

Ответа, который не подтвердил бы слишком многое, у меня нет. Он поправляет белый платок в нагрудном кармане.

— Берегите себя. Времена беспокойные. Говорят, теперь даже в пивных стреляют.

Фраза звучит достаточно общей, чтобы остальные не услышали в ней ничего, кроме мрачной шутки. Однако место моего ранения в колонии не называли. В официальной версии значилось дорожное происшествие.

— Мне советовали осторожнее переходить улицу, — нейтрально говорю я.

Вайс принимает ответ коротким кивком, не показывая, какой смысл услышал в моём уклонении от правильного ответа.

Он прощается с хозяевами. Одинцов помогает ему найти плащ, Пал Палыч просит передать знакомому в торговом управлении просьбу насчёт контактов для пускателей, Маргарита напоминает про воскресенье. Вайс отвечает каждому отдельно и уходит человеком, которого здесь всегда ждут снова.

Я не подхожу к окну. Шаги на лестнице стихают, внизу хлопает дверь. Мальчик со второго этажа уже разбирает другую мелодию и через несколько тактов сбивается.

— Не расстраивайтесь, — говорит Маргарита, убирая тарелки. — Генрих Оттович обычно новых людей обыгрывает. Сегодня он был к вам добрее обычного.

— Он часто уступает?

— Только, когда ему интересно. В Москве ещё до войны учился, там и русский выучил. Потом полжизни по ярмаркам и портам. За картами он разговаривает меньше, чем другие, зато помнит больше всех, — награждает меня крайне интересными подробностями хозяйка дома.

Пал Палыч наконец отделяет немецкую музыку от советских новостей. Одинцов уносит колоду к серванту, Лемке проверяет лампу радиолы. Комната без Вайса быстро возвращается к обычному вечернему беспорядку.

Лист со счётом остаётся на столе. Марка лежит на моей колонке. Оставить её означает отказаться от единственного предмета, который прошёл из рук Инге к Вайсу. Забрать означает принять предложенную им улику на глазах у людей, среди которых всё ещё может находиться его человек.

«Это может быть Одинцов, Лемке, Маргарита Тихоновна или Пал Палыч», — допускаю я подобную возможность.

Я достаю чек за платок, складываю бумагу вокруг монеты и убираю свёрток во внутренний карман пиджака. Со стороны выглядит так, будто игрок забирает мелкий выигрыш. Одинцов в это время ставит колоду на полку. Я не знаю, видел ли он мои руки, но отпечатки пальцев настолько интересного человека будут совсем не лишними для нашей конторы.

Из квартиры я выхожу через десять минут после Вайса. Маргарита вручает мне пальто, велит передать жене, что платок выбирали порядочные люди, еще просит в следующий четверг не приходить без реванша.

Улица после тёплой квартиры кажется пустой и холодной. По уговору я не иду вслед Вайсу и не пытаюсь угадать его маршрут. Сворачиваю к остановке, пропускаю один трамвай и сажусь в следующий. Серый «Москвич» Ковальчука появляется в отражении витрины возле почтамта и сразу уходит за перекрёсток.

Другого наблюдения я не замечаю. Пока это значит только, что сообщить о нём мне нечего, поэтому через остановку я вылезаю около уличного телефона.

В уличной кабине пахнет мокрой шерстью и табаком. Я набираю служебный номер, называю дежурному фамилию Гурьева. Полковник подходит почти сразу.

— Докладывайте.

— Вайс пришёл. Русский язык почти без акцента, голос подходит под описание Биндера. Опознанием не считаю. Инге передала ему пачку сигарет и западногерманскую марку с зарубкой. Вайс оставил её на моём имени в листе счёта.

— Монета у вас?

— Завёрнута в мой магазинный чек.

— Передачу видели сами?

— В зеркале. Инге держала пачку, Вайс принял её. Зарубка совпадает.

— Он понял, что вы смотрите? — интересует полковника.

— Думаю, да, — вспоминаю я понимающий взгляд Вайса.

— Это не факт, — не соглашается Гурьев.

— Факт в том, что он дождался моего взгляда и только потом напомнил, что сейчас ход мой. После партии положил монету на букву моей фамилии, — объясняю я.

Гурьев молчит. В соседней кабине женщина пытается дозвониться в больницу и всё сильнее прижимает трубку к уху, словно расстояние можно сократить рукой.

— Что ещё? — потом спрашивает он.

— Он прямо, как нарочно, упомянул стрельбу в пивной, хотя в нашей официальной версии было дорожное происшествие. На нём советские часы, «Командирские», стрелки стоят на без двадцати двенадцать. Те же часы были в воскресенье.

— Одинцов?

— Принёс приглашение, постоянно присутствовал в квартире, смотрел, как мы играем, но был совсем незаметен. Больше ничего не увидел за ним.

— За Вайсом пошли?

— Нет.

— Хорошо. Что он получил от вас?

Этот вопрос я ждал от себя, но не от Гурьева.

— Подтверждение, что я пришёл не только ради карт. И что умею следить за игрой лучше, чем можно было ожидать после слов Димы.

— Насколько лучше?

— Он отдал мне партию. Я понял, когда это ещё можно было принять за ошибку.

— Почему взяли монету?

— Если бы оставил, ответил бы ему не хуже. Только вещественного следа у нас не было бы, — отвечаю я.

Гурьев выдыхает в трубку. Одобрения в этом звуке нет, но и возражения тоже.

— Он показал сразу слишком много, — продолжаю я. — Инге, монету, сказал про пивную. Часы он тоже позволил заметить. Либо предлагает какой-то разговор, либо покупает наше внимание.

— К какому варианту склоняетесь? — не спорит со мной полковник.

— Ко второму. Но снять людей с Инге после такой передачи мы всё равно не можем.

— Не можем. Это может быть расчётом, а может быть настоящей связью. Ковальчук ждёт у следующего перекрёстка. Монету отдайте ему сейчас. Наблюдение за Инге остаётся, остальное распределим ночью, — распоряжается Гурьев.

— Людей хватит? — вот что хорошо