Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

— Так, так, Сережа, — согласился владелец крылатки, — мне еще долго коптить это дивное небо.

Принесли заказ. Меркулов поразился ему еще больше, чем всем прочим здешним чудесам. Осетрина, нарезанная янтарными ломтиками, паюсная икра в судке, сыр, маринованные огурчики, свежая зелень и непрозрачная, видимо прямо со льда, бутыль — все это великолепие было водружено на чистую, твердую от крахмала скатерть и сервировано столовым серебром. Аполлон Фебыч взял бутыль и всмотрелся в сургучную печать на ее пробке.

— Смирнов, столовое вино номер двадцать один, — пробормотал он и добавил с улыбкой, видя восхищенное изумление мсье Меркулова. — Не удивляйтесь, Всеволод Ильич. Все, что вы видели здесь до сих пор, лишь ширма, прикрывающая подлинную сущность этого места. Грязная пивная только первый круг, вам еще предстоит узнать другие, и более великолепные, чем этот скромный столик.

— Верьте ему, верьте! — шепотом воскликнул Пыльев, отбирая бутылку у старика и откупоривая ее опытными руками. — Аполлон Фебыч Полведеров, старейший клиент этого заведения.

— Сколько же вам лет, Аполлон Фебыч? — задал Меркулов не совсем вежливый вопрос.

— Не скажу, милейший Всеволод Ильич, вы все равно не поверите. Наливай, Сережа, что ты там возишься.

— Сей секунд!

Когда они выпили, Пыльев изложил Полведерову суть беды Меркулова. Старик на это лишь усмехнулся и развел руками, дескать, какие пустяки.

— Есть один человечек, который охотно ознакомится с вашей рукописью, — сказал он, закусывая после очередной рюмки, — и если она чего-нибудь да стоит, то обязательно опубликует ее в своем журнале.

— А что за журнал? — полюбопытствовал изрядно захмелевший романист.

— «Московский литератор», — ответил вместо старика розовощекий драматург. — Единственный частный журнал в современной России.

— Не слыхал, — сокрушенно помотал головой Меркулов. — Любопытно, кто в нем печатается... неужели эти...

Он показал пальцем на продолжающих свое непонятное, отдающее гробовой тоской веселие молодых людей, которые теперь не обращали никакого внимания на теплую компанию за щедро сервированным столиком.

— Эти? — покачал серебряным венцом седины Аполлон Фебыч. — Ни за что и никогда. Хотите совет, Всеволод Ильич? Не имейте с ними никаких дел, ведь они всего лишь морлоки — шпана из верхнего мира.

— Из нижнего, — поправил его все более пьянеющий Меркулов, — у Уэллса они обитали в подземелье...

— Уэллс здесь совершенно ни при чем, дорогой Всеволод Ильич, и вам еще предстоит в этом удостовериться.

Кто произнес эти слова — постаревший античный бог или цветущий здоровьем драматург, Меркулов, по правде сказать, уже не разобрал. Колокольным звоном вдруг наполнилась его голова, и огненным колесом завертелся мир перед глазами.

3

— Вы же знаете, как это бывает, Аполлон Фебыч? Приехал покорять мировую столицу, а в кармане тридцать су да отцовское письмо к однополчанину — метранпажу в одной из газет, помещавшей на своих страницах модные романы с продолжением. Законодатели литературных мод — Дюма с Эженом Сю, про Бальзака со Стендалем еще и не слышно. Страсть как хочется быть напечатанным. В глазах лихорадочный блеск гения, а руки жаждут осязать чеканные профили на золотых кружочках, испод лайковых перчаток, полировку костяных набалдашников и, более всего, трепет юной женской кожи. И невдомек, что пальцы великих чаще сжимают остье гусиного пера, чем горлышко бутылки или затвердевшие от наслаждения — хи, хи, хи — соски какой-нибудь мидинетки. Но где взять мудрости и терпения, когда в желудке голодный вой, а вокруг столько соблазнов для неокрепшей души... И вот на чердачной верхотуре спешно сочиняется некий опус, где есть все, что так нравится читателю, но ничего оригинального или хотя бы отмеченного живым чувством. Натурально, сие сочинение отвергается одним за другим солидными парижскими издателями и скупается за бесценок самым последним из них. Новоиспеченный беллетрист дрожащими пальцами разворачивает наутро газетный лист и видит свое жалкое создание в беспощадном, так сказать, великолепии типографского оттиска. Тут бы устыдиться содеянного, броситься к издателю в ноги, умолять его отозвать тираж, вернуть деньги и начать писать заново, с потом и кровавыми мозолями, вымарывая и переписывая заново каждую страницу, фразу, строчку... Куда там! В кармане завелись франки, а следом за ними дружки-подхалимы, и модный фрак, и трость, и самое желанное — женщины с гладкой, горячей кожей... Стал вхож в салоны, критики в восторге, тиражи растут... эх-хе-хе.. Вы уж, Аполлон Фебыч, похлопочите, замолвите словечко мсье Покровителю, я в долгу не останусь...

Шепелявый шепот рассыпался дробным эхом и затих в отдалении.

«Надо же, — отстраненно подумал Всеволод Ильич, — по-французски лопочут, и где — в писательском кабаке, в центре большевистской столицы! Современник Сю и Бальзака! Бр-р-р...»

— Пришли в себя? Слава Богу, — Полведеров, обрамленный посеребренной аурой, наклонился над лежащим навзничь Меркуловым. — Забыл, старый сатир, предупредить вас, что водку у нас подают особую, на непривычный организм действующую прямо-таки ошеломляюще.

Меркулов, с трудом разлепив губы, спросил:

— Кто это был?

— Где? — удивился Аполлон Фебыч.

— Здесь, француз какой-то, современник Дюма.

— А... а... вы, значит, все слышали, — старик усмехнулся. — так, проситель один, замаранную литературную репутацию желает отмыть добела.

— А почему он к вам обратился? — продолжал расспрашивать Меркулов. — И потом, он же давно должен был умереть.

— Во-первых, дорогой Всеволод Ильич, — строго сказал Полведеров, — ко мне он обратился совершенно правильно, по уставу, а во-вторых, согласитесь, не нам с вами решать, кто и когда должен был умереть.

— Да, да, конечно...

Меркулов оперся ладонями о ложе, сел, свесив ноги, и осмотрелся. Никакого кабака вокруг не было, а был просторный, с теряющимся в немыслимой высоте потолком, беломраморный зал с колоннами, украшенными барочной позолоченной лепниной на капителях, и круглым бассейном посередине. Вокруг бассейна стояли прихотливо изогнутые в изголовье диванчики, на одном из которых сидел теперь он. Зал освещался настенными кенкетами, отблески колеблющихся свечных язычков ложились на зеленоватую воду, свисающая из-под потолка исполинская люстра темнела опрокинутой грудой хрусталя, ни одна свеча в ней не горела. Античный бог сидел рядом, закутавшись в свою крылатку, в низеньком, явно принесенном из другого помещения креслице.

— Господи, где это мы, Аполлон Фебыч?

— В банкетном зале.

— Странный какой-то зал, — бормотал пораженный Меркулов, — и огромный до неприличия. Что это — Кремлевский дворец, Манеж, Сандуны?

— Нет, нет, дорогой Всеволод Ильич, — ласковым голосом, словно рассказывая сказку маленькому