Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Наследник после некоторого раздумья кивнул.

— Я понял тебя, Искандер. Ты научишь меня.

— Искандер верный друг. Клятва давать. Юра, ты понимать меня?

Он активно закивал.

— Ты тоже должен сильный и умный. Брат помогать. Хороший брат так делать надо.

Юрий закивал ещё активнее.

— Мы клятва давать. Друг друг помогать, защищать.

Я протянул руку с открытой ладонью. Тит положил свою, Юрий — сверху свою.

— Теперь надо спать.

Все улеглись, и каждый забросил свою руку мне на грудь.

Неожиданно Тит тихо прошептал мне на ухо:

— Ты не предашь меня, Искандер?

— Нет, Тит, никогда. Я говорить один раз. Ты верить мне?

— Да, Искандер, — в голосе Тита послышалась улыбка.

Чета Щербатовых укладывалась спать. Евдокия подошла к мужу и участливо спросила:

— Ты чего такой смурной, Васенька? Всё об Искандере думу думаешь?

— О нём, о чёртовом нерусе, прости меня, Господи, — быстро перекрестился он. — Удружил племянничек.

— А ты не торопись печалиться, Вася. Может, всё и добром обернётся. Видел, как потянулись к Искандеру Тит и Юрий? Юрий так вообще чужих чурается, а тут удивил. Сам просил его остаться. Впервой подобное за ним замечаю.

Василий всегда любил и ценил свою жену за ум, хозяйственность и рачительность. Вырастили сына и дочь на загляденье — те, кто выжили из пятерых, рождённых Евдокией. Да и родственники её, Костромины, род не из последних. Брат Никита — окольничий на литовской границе, отец — думный дворянин. Без их помощи и поддержки не усидеть Василию на Коломенском, а Евдокии не быть мамкой у государя.

А время нынче — смутное. Государь-то мал, Иван Васильевич, а вокруг него боярские кланы вьются, словно вороны над добычей. После смерти Елены Глинской в тридцать восьмом году не стало при дворе покоя: Шуйские, Бельские, Глинские — все рвутся к власти, все хотят править от имени мальчика. Василий с Евдокией держались в стороне от этих распрей, насколько возможно. А Евдокия при государе-ребёнке — это и вовсе путь к тому, чтобы голос тех или иных был слышен в тереме, где решается, чья возьмёт. Из тех, кто держался матери Ивана и её дружка, Оболенского, после смерти Глинской почти никого не осталось. Бельский — в ссылке. Так что Василий с Евдокией, сами того не желая, оказались в опасном положении: слишком близко к мальчику-государю, слишком заметно. И всякий клан, что рвётся к власти, рано или поздно бросит взгляд в их сторону — не пригодится ли, не убрать ли с дороги.

Подобные мысли кружили в голове Василия Михайловича Щербатова.

Братья Шуйские сумели победить, устранить или оттеснить многих и прочно захватить власть. В Боярской думе немало было тех, кто склонился под их волей. Не все, но многие. Братья не стеснялись в средствах и методах. Под надуманными предлогами были сломлены Бельские, Глинские, Захарьины и другие. Кто-то поддерживал Шуйских в открытую, кто-то молчал, не смея перечить. А видя, какая судьба ожидает несогласных, желающих противоречить им не находилось. Братья опираясь на многочисленный клан Шуйских, аж три сильных рода и многочисленных более мелких сторонников жаждущих при них получить свои преференции прорвавшись к власти пытались закрепиться на достигнутом.

Вот это и пугало Василия Михайловича. Он откровенно побаивался братьев Шуйских. Если дело станет совсем плохо — откажется от должности и уговорит Евдокию оставить место мамки при государе. Своя жизнь дороже.

— Уймись, Вася. Чего заранее пугаться? Присмотрим за Искандером. Думается мне, ой как непрост сей отрок. Глазки умные, ликом пригож. Знаешь, Вася, детское сердце чует человека. С чего бы то Тит и Юрий так вмиг к Искандеру прикипели? А потому, что поняли: остались они одни на этом свете, и нет никого, кто болел бы за них душой и сердцем. В Искандере они почувствовали настоящего — не того, кто вьётся вокруг них, чтобы кусок отхватить да побольше. Так что пусть будет при государе, а там видно будет.

А ты, Вася, приветь Искандера, приблизь к себе, не отталкивай. Не подлый он. Коли нужно — помоги ему. Ну и я пригляжу.

Евдокия подошла к мужу, прижала его голову к своей груди и погладила по волосам.

— Ложись спать, поздно уже.

Утро началось с отправления естественных нужд. Если для Тита и Юрия были специальные ночные горшки, то для меня подобного удобства не предусмотрели. Пришлось срочно искать уборную, но, к моему удивлению, таковой не оказалось. Гоня, отрок, обитавший при братьях, притащил поганое ведро. Он исполнял грязные работы и мелкие поручения при братьях, был сметливым и ушлым, прекрасно ориентировался в обстановке терема.

Я оделся и стал делать простую зарядку. Она лишь на первый взгляд простая, но если выполнять её каждый день по утрам, результат непременно будет. Братья смотрели на меня и старательно повторяли упражнения.

— Делать каждый день надо, — сказал я пыхтящим братьям.

Заметил внимательный взгляд Гони.

— Много болтать — язык резать, — тихо сказал я, глядя на него.

— Ни словечка, господин, — ответил Гоня, не отводя взгляда.

— Смотреть, как надо делать. Помнить?

— Да, господин.

— Делать. Я смотреть.

Гоня чётко повторил весь комплекс.

— Утро — делать зарядка каждый день. Даже если меня нет. Гоня, вода неси, ведро.

Он притащил деревянную бадью с холодной водой. Я смочил тряпку и протёр тело. Смочил и выжал, протянул Титу. Тот решительно стал протирать себя, поёживаясь. Юрий, весь напряжённый, вздрогнул от прикосновения холодной тряпки, но выполнил протирание — неуклюже и неловко.

— Вода холодный — мыться надо. Чисто. Вонять нет. Понятно?

Братья закивали головами.

Потом был завтрак. Мамка Евдокия с удивлением смотрела, как братья и Искандер с аппетитом съели приготовленное — без капризов и нытья.

Пришёл Головин, и братья вместе со мной отправились на занятия. Учили нас грамматике и арифметике в примитивной форме. Я внимательно слушал и вникал в даваемые знания. Так прошло два часа. В перерыве мы сделали краткий комплекс упражнений. Гаврила с удивлением посмотрел на нас, но ничего не сказал.

Мамка, Евдокия Петровна, не постоянно, но часто наблюдала за братьями и мной. В первое время Тит и Юрий буквально не давали мне ступить шагу без них — ходили за мной как хвостики, словно боялись, что я вот-вот исчезну. Куда