Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

Причем он говорит на родном немецком, слабо знающая его тетя Зина на чистом русском с редкими добавлениями немецких слов, но они почему-то отлично понимают друг друга.

Не будь я сейчас здесь по очень серьезной причине, обязательно послушал бы обоих. Но времени лишнего нет ни секунды.

Гурьев уже сидит в кабинете Ковальчука. Плаща он пока не снял, на плечах темнеют влажные пятна. Перед майором лежат схема заводских путей, копия велосипедной карточки и чистый лист. Последний оставлен в середине стола, немного в стороне от остальных бумаг. Для чего именно оставлен, догадаться совсем нетрудно.

Ковальчук дожидается, пока я закрою дверь и поздороваюсь с обоими, сразу же указывает на стул.

— Есть у вас, старший лейтенант Соболев, чем поделиться со старшими товарищами? — его взгляд смотрит на схему и карточку, потом поднимается ко мне.

Гурьев сидит сбоку на подоконнике и ждет моего ответа.

— Мне есть, что рассказать, — не тяну я кота за хвост, уже не сейчас момент.

Ковальчук меня сразу понимает:

— Имя? — его вопрос я тоже понимаю.

— Клаус Биндер.

Карандаш касается бумаги и выводит имя. Ни удивления, ни торжества я не вижу. За ночь они успели узнать достаточно от немецких товарищей, чтобы данная фамилия только что заняла теперь приготовленное место.

— Где он сейчас?

— В кабельной камере под строящейся прачечной в Йоханнштадте. Вход со двора через служебный люк. Есть вентиляция в подвал и проход в коллектор, но дальше стоит кирпичная заглушка, — подробно объясняю я.

— С какого дня вы его прячете? — беспощадно загоняет меня в угол майор.

— С субботы.

Ковальчук записывает и такое мое признание. В коридоре тётя Зина объявляет, что социализм не освобождает гражданина от ответственности за стеклянную тару, молочник возражает уже заметно тише. Вероятно, заметил Гурьева, когда проходил мимо еще открытой двери.

— Пистолет у вас? — спрашивает Ковальчук о том, насколько я оказался разумен тогда, сразу после покушения.

— Нет. Пистолет лежит в дренажном колодце за трамвайным депо. Магазин спрятан отдельно, у восточных ворот, — уверенно отвечаю я.

Никто меня тогда не видел, поэтому найти разобранный пистолет могут только совсем случайно. Когда будут чистить городские стоки, под мусором и глиной.

— Когда они там оказались? — еще важный вопрос.

— Через десять минут после стрельбы, — прикинув время, отвечаю я.

— Как он оказался у вас?

— Отнял в схватке прямо в уборной «Цур Линде». Крутил ему кисть на залом и хорошенько ее повредил, но жилистый Биндер все же перетерпел и ухитрился выстрелить. Два раза, — невольно признаю я свою недостаточную подготовку в силовом задержании.

— Сегодня покажете оба места, — удовлетворенно кивает майор.

Хоть что-то командированный агент смог сделать правильно после того, как отнял у преступника пистолет.

— Покажу, — не спорю я.

Майор откладывает карандаш, выравнивает его по краю листа и только после этого смотрит на меня. Голос он не повышает. По тому, как точно карандаш лёг вдоль края бумаги, Ковальчуку это и не требуется.

— Четыре дня вы лично скрывали от нас человека, который стрелял в советского сотрудника. Потом вывезли его из старого блока, о котором нас уже очень настойчиво спрашивают немецкие товарищи. Пистолет спрятали, магазин оставили отдельно. Одну бумагу с вашим именем о пропавшем на заводе велосипеде получила народная полиция, другая лежит у меня, — констатирует он общий итог моих нарушений.

Но я с ним не слишком согласен, мне еще есть, о чем рассказать старшим товарищам. Ковальчук сразу чувствует мое желание.

— Я ничего больше не упустил? Есть вам еще что рассказать?

— Упустили попытку убрать Биндера на конечной или какой-то другой станции поезда до Цвиккау. Если бы его провожатые сняли с поезда, сейчас мы обсуждали бы только возможно найденный труп и исчезнувшие документы, — добавляю я. — Но он жив и почти здоров, уже заговорил и дал мне много важнейшей информации про действующую в Дрездене сеть западной спецслужбы.

Ковальчук и Гурьев переглядываются, майор снова берется за карандаш.

— Поэтому можно считать, что Пуллах остался с носом, а сама сеть будет вскоре разгромлена полностью. Еще я знаю лица и фигуры двоих ликвидаторов, даже видел номер машины, серого Вартбурга. Его передал немецким товарищам, потому что так было надо. Чтобы вдова Кесслера получила правильное заключение о смерти мужа, нашего человека до самой смерти. Еще помог Хофману и его связному выйти из-под удара, — постепенно я перечисляю свои действия по защите нашей сети от полного разгрома.

— Благодарю. Теперь перечень ваших самовольных действий полон, — продолжает записывать Ковальчук.

Гурьев всё это время смотрит на схему, а не на меня. Он проводит пальцем вдоль заводской ветки, словно проверяет маршрут, затем спокойно спрашивает.

— Почему докладываете только сегодня?

Вопрос точнее мной ожидаемого. Полковника интересует не прежнее молчание, для которого уже набралось слишком много понятных и непонятных причин, а перемена, заставившая меня сразу заговорить.

— Вчера вечером у пансиона вместо Пипера стоял другой человек. Пальто похожее, место то же, но фигура и привычки не совпали. Подмену я заметил только утром, когда снова увидел Пипера. Если он шёл за мной от Йоханнштадта, убежище Биндера уже могло попасть под наблюдение. Если не шёл, следующая моя поездка сама приведёт агентов противник туда.

Ковальчук снова берёт карандаш.

— Уверены, что это не люди Лоренца?

— Нет, не уверен. Но Лоренц мог заменить наблюдателя без всякого маскарада. Ему незачем учить нового человека манере Пипера и ставить в том же пальто.

— Что точно видел двойник? — сложный для меня вопрос.

— Не знаю, — вздыхаю я.

Мне неприятно произносить эти два слова, однако додумывать за неизвестного сейчас означало бы только облегчать себе положение и усугублять его для Биндера. Гурьев наконец поднимает глаза.

— Значит, четыре дня вы не доверяли нашей системе. Но сегодня выяснили, что собственной системы у вас все же нет, — замечает он спокойным голосом.

— Примерно так получается, — я признаю свое тактическое поражение.

— Уже лучше, — говорит Ковальчук и поправляется. — Не положение, конечно. Только формулировка о нем.

Гурьев не улыбается и спрашивает, что у Биндера осталось.

— Пачка документов. Он называет её материалом. Я видел несколько листов, но не забрал.

Ковальчук устало трёт переносицу. Я не жду следующего вопроса, потому что понятно, о чем он