Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

— Ограничения не отменяют вашу память, — отвечает Гурьев. — Рату нужен человек, который видел Бернера и говорил с Биндером. Никого другого у нас нет в наличии.

— Боннской линии? — удивляюсь я.

— Рат скажет столько, сколько сочтёт нужным. Вы расскажете о немецком инженере, русском голосе и возможной утечке. Имя Биндера, место нахождения и его нынешнее состояние останутся здесь.

— Где назначена встреча? — становится интересно мне.

— В старом клубе железнодорожников на Фрёбельштрассе. В половине седьмого, — заглядывает в свои записи полковник. — Как раз успеете после работы к нему.

— Почему не у него в управлении?

— Он и хотел у себя. Я предпочитаю нейтральный стол, от которого оба собеседника могут встать без разрешения хозяина, — усмехается полковник. — А то у хозяев быстро появляются неправильные мысли.

Я вспоминаю визит к Лоренцу, его угрозу продержать меня до запроса советской стороны в здании министерства, поэтому сейчас полностью согласен с полковником.

— Рат предложит шахматы и водку, — добавляет Гурьев. — Соглашайтесь только на первое.

— Вторую рюмку он обычно наливает не себе, а собеседнику, — добавляет Ковальчук. — Следите, в чьей руке она потом окажется.

Когда я выхожу, рабочий день уже начался. Машинка Нины стрекочет за дверью, молочник уносит пустой ящик, а тётя Зина собирает стекло на совок и сообщает каждому проходящему мимо про высокую цену человеческой небрежности. На столе Ковальчука остаётся схема с отметками, возле которых скоро появятся люди, не знающие ни меня, ни Биндера.

В коридоре я задерживаюсь у окна и впервые замечаю, что дождь окончательно прошёл. Двор мокрый, на водосточной трубе дрожит последняя капля, водитель служебной машины протирает ветровое стекло газетой.

У моего решения, которое ещё час назад казалось почти невозможным, теперь есть отметки на схеме и назначенные исполнители. Во дворе ничего не изменилось, даже плечо болит-ноет с прежней настойчивостью.

«Доклад оказался правильным, хотя и запоздалым, вот что признал сейчас полковник, — говорю я себе. — Подобный вывод не может не радовать после четырех дней сплошного риска. Подразумевается при этом, что я ни в чем заметно не ошибся».

Я повторяю про себя слова Гурьева, но думаю не о службе, а о том, заметит ли Биндер незнакомых людей возле прачечной. С распоряжением моего начальства спорить бессмысленно, в одиночку Биндера я уже не удержал.

Неясно мне совсем другое.

«Я передал наверх право решать его судьбу? Или всего лишь переложил ответственность за возможную смерть. Ответа пока нет, но и облегчения тоже», — понимаю я.

Аникин приходит около половины десятого. Я уже видел в кабинете майора большой коричневый пакет, западногерманский шахматный журнал лежит внутри. Сам конверт дважды перевязали бечёвкой, а поверх рукой Ковальчука выведено «получено добровольно».

«После последних событий майор предпочитает уточнять даже то, что ещё вчера посчитал бы очевидным», — кажется мне.

— Василий Тимофеевич у себя? — спрашивает Аникин.

— Был несколько минут назад.

Он кивает, но не уходит. Галстук на рубашке сидит криво, под глазами темнеют следы бессонной ночи.

— Я ещё одну вещь вспомнил. Бернер при первой встрече обещал достать Нимцовича. «Мою систему». Сказал, что у нас хорошего, самого полного издания не найти. Тогда его слова показались мне обычной любезностью, но теперь я понимаю, что нет. Книга очень редкая и, значит, довольно дорогая, — сбивчиво объясняет мне смысл бессонной ночи шифровальщик.

— Почему вспомнили сейчас?

— Ночью расставил нашу партию. На книжной полке осталось пустое место. Книги там никогда не было, но я посмотрел на пустое место и подумал о ней.

Он произносит свои слова с заметным смущением, словно уликой стало не обещание Бернера, а собственное желание получить редкую книгу.

— Добавьте к своему объяснению, — сразу решаю я.

— Это тоже был подход? — пока сомневается Аникин.

— Возможно. Книга ни в чём не виновата. Но незнакомые люди редко угадывают, чего именно вам не хватает на полке.

Аникин смотрит на мое лицо.

— Мы ещё сыграем?

Он спрашивает быстро и сразу отводит взгляд. Чужая книга беспокоит его гораздо меньше, чем возможность однажды войти в комнату и увидеть, что за шахматной доской для него не оставили места. И никто больше не хочет с ним играть.

— Если Ковальчук не заставит вас переписывать объяснение до пенсии, — улыбаюсь я.

— Я быстро пишу.

— Тогда надежда есть.

Он улыбается впервые за утро и отправляется по коридору. Через минуту из кабинета доносится голос Ковальчука.

— Нимцович через «ц» или через «с» пишется?

Ответа я не слышу.

— Не знаете, так и укажите. Написание не установлено, — диктует майор.

Там теперь все в порядке, майор принимает дополнительную откровенность Аникина, лишним упоминание обещанной книги точно не станет.

К депо мы заезжаем по пути на завод. Двое техников из представительства поднимают решётки, Ковальчук сверяет места с моими словами, потом сам запечатывает пистолет и магазин в разные пакеты. Один из техников находит в колодце старую ложку, поэтому спрашивает, заносить ли её в протокол. Майор велит отметить как посторонний предмет и после осмотра вернуть на место. В его сегодняшних бумагах не должно остаться ни одной вещи, происхождение которой придётся объяснять догадками.

— Теперь ваши слова совпадают хотя бы с двумя предметами, — говорит он, подписывая пакеты. — Для одного утра уже вполне неплохо. Вы начинаете убирать за собой прежние прегрешения.

Обратно Ковальчук едет рядом с водителем и почти всю дорогу заполняет бирки на пакетах. Он уточняет время, название улицы, расположение решёток и даже погоду сегодня, хотя прошедший дождь все еще виден на нашей одежде.

Я молча сижу сзади и вспоминаю утро. Разговор в кабинете продолжает постепенно превращаться в бумагу, только теперь уже с точным временем и моей подписью.

За окнами проходит обычный утренний Дрезден. У булочной разгружают корзины, двое пассажиров помогают женщине поднять в трамвай детскую коляску, возле закрытого кинотеатра меняют афишу. На перекрёстке велосипедист нетерпеливо стучит ладонью по крылу машины, чтобы водитель не загораживал ему проезд. Никто не замечает пакетов на коленях у Ковальчука, а он не отрывается от бирок.

На завод я приезжаю уже после начала смены. Дима спорит по телефону с поставщиком кабельных муфт. Немецкий диспетчер требует заявку на десять штук, Дима доказывает, что восемь тоже составляют десять, если две уже числятся на складе. Они говорят на одном языке, но принадлежат разным